Между Христом и Антихристом. «Поклонение волхвов» Иеронима Босха

Tekst
2
Recenzje
Przeczytaj fragment
Oznacz jako przeczytane
Между Христом и Антихристом. «Поклонение волхвов» Иеронима Босха
Czcionka:Mniejsze АаWiększe Aa

Редактор Антон Никольский

Научный редактор Валерия Косякова

Издатель П. Подкосов

Руководитель проекта А. Казакова

Корректоры И. Астапкина, Е. Чудинова

Компьютерная верстка А. Фоминов

Художественное оформление и макет Ю. Буга

© Майзульс М., 2021

© ООО «Альпина нон-фикшн», 2021

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

Посвящается Тане и моим родителям


Рис. 1. Иероним Босх. Поклонение волхвов, ок. 1490–1500 гг.

Madrid. Museo Nacional del Prado. № P002048


Введение
Богоявление с двойным дном?

В самом конце XV в. богатые бюргеры из Антверпена – Петер Схейве, который одно время был старшиной местной корпорации ткачей, и его жена Агнес де Грамме заказали триптих с изображением трех волхвов, принесших дары младенцу Иисусу (рис. 1)[1]. По бокам от центральной сцены художник, как тогда было принято, изобразил самих заказчиков. Опустившись на колени и сложив ладони в жесте молитвы, они смотрят на новорожденного Спасителя и становятся «свидетелями» одного из важнейших моментов в истории Церкви. За Петером стоит его святой патрон – апостол Петр, а за его женой – мученица Агнесса[2].

По форме этот триптих похож на алтарные образы, какие тогда стояли во многих нидерландских церквях, домашних часовнях аристократов или состоятельных горожан. Однако использовался ли он когда-либо для богослужения, мы не знаем. Возможно, он был предназначен для погребальной часовни семейства Схейве[3].

Мастера, который создал это «Поклонение волхвов», звали Йерун ван Акен. Он был родом из брабантского города Хертогенбоса, а работы подписывал «Иероним Босх»[4].

Поклонение волхвов – один из главных сюжетов христианской иконографии. От Средних веков до нас дошли тысячи его версий – от рельефов на слоновой кости и книжных миниатюр до витражей и фресок (рис. 2). Что в нем может быть неожиданного? Три волхва – или, как тогда чаще всего говорили, «короля» – с Востока вслед за чудесной звездой прибыли c дарами к новорожденному мессии (Мф. 2:9–11). Богословы видели в этом событии реализацию пророчества Исайи «и придут народы к свету твоему, и цари – к восходящему над тобою сиянию» (Ис. 60:3). Считалось, что в лице волхвов, представлявших три известные в Средние века части света (Европу, Азию и Африку), все народы склонились перед Царем небесным.


Рис. 2. Слева: Оттобойренский коллектар. Южная Германия, последняя четверть XII в.

London. British Library. Ms. Yates Thompson 2. Fol. 62v

Посередине: Бартоло ди Фреди. Поклонение волхвов, ок. 1390 г.

New York. The Metropolitan Museum of Art. № 1975.1.16

Справа: Среднерейнский мастер. Поклонение волхвов, ок. 1400 г.

Frankfurt am Main. Das Städel Museum. № SG 1002


В напоминание об этом событии был установлен праздник Богоявления (греч. – Эпифания, Επιφάνια), который отмечается 6 января[5]. Вот как около 1260 г. разъяснял его смысл итальянский доминиканец Иаков Ворагинский – автор «Золотой легенды», популярнейшего свода житий святых: «Когда Иисусу исполнилось 13 дней, к Нему пришли волхвы, которых вела звезда. Потому Эпифания происходит от epi, что значит сверх, и phanos – явление, ибо в тот день в высях появилась звезда, или же Сам Христос через звезду, которая воссияла над Ним, был явлен волхвам как Истинный Бог»[6]. В следующем столетии немецкий доминиканец, а потом картузианец Лудольф Саксонский (ок. 1295–1378) в «Житии Христа» говорил о том, что в день рождества богочеловек был явлен еврейским пастухам. Однако из их народа почти никто не принял Слово Божье. В лице волхвов Спаситель предстал перед язычниками, и они, в отличие от иудеев, наполнили Церковь[7].

В христианской традиции поклонение волхвов – радостное торжество, триумф божественного младенца, который пришел спасти человечество. Однако у Босха рядом с тремя королями появляется загадочный и, вероятно, зловещий персонаж – бородатый мужчина в длинном красном плаще (рис. 3). За его спиной во тьме хижины толпятся какие-то люди. Судя по их темным лицам с крючковатыми или, напротив, вздернутыми носами, они тоже принадлежат к миру зла и выступают как враги новорожденного богочеловека. Столь же необычно выглядят одеяния третьего, чернокожего, волхва и юного слуги, который стоит у него за спиной и держит в руках его шапку-корону[8]. Да и сокровища, принесенные королями, тоже совсем не похожи на те, что изображали другие художники того времени.

 

Рис. 3. Иероним Босх. Поклонение волхвов, ок. 1490–1500 гг.


Этот странный триптих давно интригует историков. Американский искусствовед Джозеф Кёрнер в книге, посвященной Босху и Брейгелю, сформулировал свое впечатление так: «В "Эпифании" [к Христу] из своих дохристианских культур приходят волхвы с таинственными идолопоклонническими дарами, которые как-то связаны с секретным заговором (его суть до сих пор неизвестна и, возможно, необъяснима) с участием еще одного короля»[9]. Другие исследователи: от Лотты Бранд Филип в 1950-х гг. до Дебры Стриклэнд в 2010-х гг. – предполагали, что в этой сцене Босх не только славил божественного младенца и его явление миру, но и обличал врагов Церкви – иудеев и (или) магометан, что радостное торжество у него омрачено ощущением смутной угрозы и волхвы тоже, возможно, враждебны младенцу[10].

В 1953 г. немецкий, а затем американский искусствовед Эрвин Панофский опубликовал плод своих многолетних исследований – труд об искусстве Нидерландов XIV–XV вв. В одной из глав он писал: «Ни один обзор ранней нидерландской живописи не будет полон без обсуждения Иеронима Босха. Однако подобное обсуждение лежит не только за рамками этого труда, но, боюсь, за пределами возможностей его автора. Одинокие и недоступные, творения Босха – это остров в потоке традиции, происхождение и природу которой я попытался охарактеризовать. Техника его письма столь же неповторима, что и строй его мысли, а связи, которые обнаруживают между его работами и работами Флемальского мастера, Яна ван Эйка, Рогира ван дер Вейдена и Дирка Баутса, оказываются в лучшем случае призрачными и малозначительными. Его корни скорее уходят в глубину народного и полународного искусства: к гравюре на дереве и на меди, деревянной или каменной резьбе и, что важнее всего, книжной миниатюре. Его архаизирующий стиль… напоминает об эксцентричных костюмах, характерных для международной готики, фантастическом и часто раблезианском юморе маргиналий, украшавших английские и континентальные рукописи XIV в. и начала XV в., и физиогномических преувеличениях – доведенных у него до абсурда удивительным правдоподобием…»[11]

Со времен Панофского вышли тысячи книг и статей, посвященные Босху. Однако значение многих его работ до сих пор вызывает споры. В первую очередь это касается самого странного из его творений – триптиха, известного как «Сад земных наслаждений» (рис. 4). Историки не сходятся в том, изобразил ли он на центральной панели царство безгрешности – земной рай, где нет ни голода, ни стыда; идеальный мир, в котором люди могли бы жить, если бы не ослушались Божьего запрета и не отведали плод с Древа познания добра и зла; или – что все же более вероятно – царство страстей и пороков, которые овладели человеком после грехопадения и ведут его в ад, изображенный на правой створке триптиха[12].

Однако и в работах на традиционные церковные сюжеты у Босха встречается множество иконографических «аномалий». И часто вовсе не очевидно, вкладывал ли он в привычные для средневековой иконографии образы тот же смысл, что его предшественники и современники.

Эта небольшая книга продолжает мои исследования, посвященные средневековым знакам инаковости и приемам демонизации еретиков и иноверцев. В ее фокусе всего один образ – «Поклонение волхвов», написанное Иеронимом Босхом. Оно интересно тем, что в нем маркеры принадлежности к миру зла, которые применяли многие поколения фламандских, немецких или французских мастеров, были переработаны на новый и ни на кого не похожий лад. Правы ли Лотта Бранд Филип и Дебра Стриклэнд в том, что Босх превратил торжество Богоявления в сцену, где новорожденному Христу угрожают силы зла? Да и мог ли художник на рубеже XV–XVI вв. «вывернуть наизнанку» столь важный церковный сюжет?

Я предлагаю рассмотреть «Поклонение волхвов» в деталях и разобраться в том, что в его иконографии было типично, а что уникально. Однако важно помнить о нескольких простых принципах, которые учат нас осторожности и удерживают от слишком категоричных выводов. Визуальное послание не сводится к сумме его частей; смысл, заложенный художником и (или) его заказчиком, необязательно совпадает с тем, что в изображении видят зрители – его современники; визуальное высказывание по своей природе открыто к большему числу толкований, чем слово – изреченное или записанное. В иконографии многое строится не на простом символизме (лилия = чистота и девство; пеликан = самопожертвование и искупление и т. д.), а на перекличках между персонажами и предметами, на игре знакомого и незнакомого, на амбивалентности многих деталей[13].


Рис. 4. На левой створке изображен райский сад, в котором Господь представляет проснувшемуся Адаму его жену Еву, а на правой – преисподняя, где демоны истязают грешников. Ад – антоним Эдема. Слева в центре – розовый фонтан, источник жизни (fons vitae). На том же уровне справа – демоническая конструкция, соединяющая человеческое лицо и яйцо-таверну (или бордель), которая высится на стволах-ногах. Слева внизу стоит Бог-Творец, справа на том же уровне восседает Сатана, пожирающий и извергающий нечестивцев. Загадочнее всего выглядит центральная панель. Изображенный на ней пейзаж, заполненный нагими мужчинами и женщинами, продолжает райский. Однако странные действа, которым они предаются (любовные игры и хороводы верхом на зверях), вероятнее всего, воплощают все лики чувственности – путь в преисподнюю.

Иероним Босх. Сад земных наслаждений, ок. 1495–1505 гг.

Madrid. Museo Nacional del Prado. № 2823


Например, пытаясь «расшифровать» значение реальных и фантастических животных, которые изобиловали в декоре романских и готических храмов, на полях рукописей и на множестве других предметов, медиевисты обычно обращаются к бестиариям. Эти энциклопедические тексты описывали облик и повадки зверей, рыб, птиц, «гадов» и насекомых, а затем предлагали им богословское или нравственное толкование. Скажем, в длинных рогах горного козла (его иногда отождествляли с антилопой) видели указание на Ветхий и Новый заветы, которые помогают человеку сражаться с грехами. Трудолюбие муравья, запасающего зернышки на зиму, напоминало христианину о том, что ему в этой жизни требуется «запасти» добрых дел и праведности, чтобы спасти свою душу в мире ином. Слон, который, как утверждали, не имеет в ногах суставов, а потому спит стоя, олицетворял гордецов, отказывающихся преклонить колена перед Господом[14].

Однако подобные толкования, в которых мир природы превращается в словарь богословия и морали, не означают, что во всех изображениях животных, которые дошли до нас от Средневековья, было заложено какое-то символическое послание. Как напоминает французский медиевист Пьер-Оливье Диттмар, многих существ, которые можно встретить на стенах храмов, расписных потолках, полях рукописей, оружии, мебели и других предметах, не найти в бестиариях. Их трудно отнести к конкретным видам и наречь каким-то именем, известным из энциклопедий или литературных текстов. Не стоит воспринимать все средневековые изображения как символы-«буквы», которые складываются в ясные высказывания о Боге, человеке, добродетелях и грехах.

Многие фигуры функционировали в совершенно другом регистре. Переплетающиеся звериные тела, хищники, пожирающие добычу, псы, преследующие хищников, или скалящиеся морды придавали зданиям и предметам, на которых их вырезали или писали красками, декоративное изобилие, услаждали взор, демонстрировали высокое положение их владельцев или защищали от нечистой силы. Они славили любимые занятия рыцарского сословия – войну и охоту, а также качества, которые оно больше всего ценило: отвагу и силу[15].

Не все зооморфные образы, которые в средневековой иконографии ассоциировались с дьяволом и царством тьмы, можно «прочесть», облечь их послание в слова. В них не обязательно искать указание на конкретный порок: алчность или распутство, гордыню или двуличие. Достаточно того, что они напоминали о силах зла, осаждающих человека, и создавали ощущение угрозы.

Завороженно вглядываясь в фигуры демонов и других гибридных созданий, собранных Босхом из всех мыслимых материалов, в его зверолюдей, древорыб и птицекораблей, размывающих границы между живой и неживой природой, животными, растениями и человеком, историки часто их интерпретируют по принципу конструктора. Если фигура собрана из множества элементов, надо узнать, как они использовались и как толковались в средневековой иконографии. Потом, чтобы выяснить смысл целого – предполагают они, – предстоит сложить значения частей. Логика в целом здравая, но порой заводит слишком далеко.

Возьмем один случай. В глубине «Искушения св. Антония» рыбина, одетая в красный «футляр», напоминающий заднюю часть кузнечика, саранчи или скорпиона, пожирает другую рыбку, помельче (рис. 5). Дирк Бакс, один из самых авторитетных толкователей Босха, давно показал, что многие его образы строятся как буквальные иллюстрации к фламандским пословицам или идиоматическим выражениям, своего рода визуальные ребусы или материализованная игра слов – его первым зрителям она, вероятно, была ясна, а от нас чаще всего ускользает[16]. Так что прожорливая рыба, вероятно, отсылает к известной пословице «Большая рыба ест маленькую», т. е. сильный пожирает слабого, а слабый – слабейшего. Вспомним рисунок Питера Брейгеля Старшего (1556 г.), где из вспоротого брюха мертвой рыбины вываливаются десятки съеденных ею рыбешек, у каждой во рту – более мелкая рыба, а у той – совсем крошечная[17]. Мир жесток. Так что, возможно, и у Босха рыбина напоминает об алчности и ненасытности.

 

Рис. 5. Иероним Босх. Искушение св. Антония, ок. 1500–1510 гг.

Lisboa. Museu Nacional de Arte Antiga. № 1498


Но что значат оставшиеся детали: ножки и хвост насекомого, синий вогнутый щит, на котором это сооружение может катиться, стоящая у него наверху готическая часовня и, наконец, демон (а может быть, человек), который с помощью веревки заталкивает мелкую рыбину в пасть большой? Важно ли, что хвост этого фантастического создания похож на скорпионий? Ведь в средневековых текстах скорпионы часто олицетворяли дьявола и иноверие, а в житии св. Антония говорилось, что демоны осаждали аскета в образах разных зверей и гадов: львов, леопардов, змей, ехидн и скорпионов. На спине монстра стоит часовенка. Потому некоторые исследователи предполагают, что вся эта дьявольская конструкция изобличала алчность духовенства… Подобные толкования могут звучать убедительно или совершенно фантастично. Но они всегда подразумевают, что у Босха каждая деталь наделена смыслом, а каждый образ устроен как визуальный ребус. А это абсолютно не очевидно. Многие детали явно требовались для того, чтобы вызвать у зрителя изумление или страх, напомнить ему о хитрости дьявола и изменчивой многоликости зла, но сами по себе ничего не значили.

Кроме того, важно помнить о том, что Босх не только конструировал новые формы, но и охотно переносил свои находки из работы в работу. Красные разлагающиеся плоды колоссальных размеров; птицы, клюющие зерна из небольших круглых фруктов; тела, вырастающие из сухих стволов, и конечности, заканчивающиеся сухими ветвями; здания, соединяющие архитектурные формы с органическими, встречаются у него вновь и вновь. Можем ли быть уверены, что Босх вкладывал в них какой-то конкретный смысл, а не просто использовал для создания демонического антуража? Сказать трудно.

Споры о Босхе

Йерун ван Акен был необычайно изобретателен в изображении дьявола, грешников и всего мира зла. В его сценах Страстей, не говоря уже об инфернальных пейзажах, собраны почти все приемы и знаки, с помощью которых североевропейские мастера его времени и предшествующих столетий демонизировали врагов Христа и христианства (рис. 6). Мы видим и зловеще-темные лица, и крючковатые носы, и зверские гримасы, и восточные одежды, и фантастические гербы с жабами или скорпионами, которые соотносили иноверцев и грешников с их «отцом» – дьяволом. При этом, обличая зло в его бесконечных формах, Босх создал собственный визуальный «диалект», который для нас далеко не всегда понятен.


Рис. 6. Иероним Босх. Лица демонов и грешников – фрагменты панелей «Несение креста» (Эскориал), «Се человек» (Франкфурт), «Страшный суд» (Вена), «Искушение св. Антония» (Лиссабон).


Почти все знаки и приемы, с помощью которых средневековые мастера демонизировали иноверцев и грешников, были устроены сравнительно просто. Мы можем наверняка сказать, что, представляя мучителей Христа с черной кожей, крючковатыми носами, скалящимися ртами, высунутыми языками или странными крыльями, растущими на голове (рис. 7), художники или скульпторы XII–XVI вв. подчеркивали их внутреннюю порочность, звериную агрессивность и соотносили с демонами[18].

Приведу только один пример. Около 1525 г. немецкий мастер Йорг Ратгеб на одной из панелей церковного алтаря написал сцену «Се человек» (Ин. 19:4–8). Мы видим римского прокуратора Понтия Пилата и связанного Иисуса, которого он вывел к иерусалимской толпе. «Когда же увидели Его первосвященники и служители, то закричали: распни, распни Его!» Ратгеб в духе своего времени изобразил иудейских старейшин с гротескно уродливыми лицами и зверским оскалом. Но этого было мало. Их кожа неестественно желта, у кого-то сера, а у кого-то – ярко-красна[19].

Некоторые из деталей таких изображений приобретали негативное значение лишь в определенных контекстах. Так, хорошо известно, что с XIII в. Иуду Искариота и иудеев часто изображали в желтых одеждах, поскольку желтый цвет ассоциировался с иноверием, предательством и безумием. Однако злодеев, конечно же, одевали не только в желтый, а желтая туника или желтый плащ необязательно указывали на то, что их обладатель – злодей. В тот же цвет могли быть выкрашены одеяния ангелов или св. Петра – первого из апостолов. Для того чтобы разобраться в символике цвета, важно смотреть не на одного персонажа, а на всю гамму, которую использует тот или иной мастер при изображении позитивных, негативных и нейтральных фигур, а также присматриваться к оттенкам (скажем, негативным знаком мог быть не любой желтый, а только «грязный», отдающий в красный или зеленый)[20].

Однако Босх нередко ставит перед зрителями вопросы иного уровня сложности. Конструируя невообразимых монстров, соединяя элементы растительного и минерального, природного и рукотворного, изображая пространства, где иллюзия неразличимо переплеталась с реальностью, он, казалось, испытывал сами пределы фантазии. Созданные им устрашающие миры вызывали изумление уже у современников. Поэтому в XVI в. Босха так часто копировали или пытались писать в его стиле.


Рис. 7. Слева сверху: Арест Христа в Гефсиманском саду. Псалтирь. Англия, первая четверть XIII в.

London. British Library. Ms. Royal 1 D X. Fol. 5v

Слева снизу: Мученичество св. Агаты. Книга образов мадам Марии. Брабант или Геннегау, ок. 1285 г. Paris. Bibliothèque nationale de France. Ms. NAF 16251. Fol. 38

Справа: Ганс Гольбейн Старший. Арест Христа в Гефсиманском саду, 1501 г. Frankfurt am Main. Das Städel Museum. № HM 10


Флорентиец Лодовико Гвиччардини в «Описании Нидерландов» (1567 г.) назвал его «удивительным создателем фантастических фигур и странных вещей»[21]. Потому историки поколениями продолжают спорить о значении многих его работ, выдвигая конкурирующие, а то и противоположные толкования. Для любого исследователя интерпретация произведений Босха – это тест не только на эрудицию, но и на самодисциплину. Без нее трудно удержаться от слишком вольных ассоциаций и перегрузки изображения смыслами, чуждыми тому времени.

За последние сто лет появилось множество интерпретаций Босха. Ультрацерковный Босх, католик-фанатик, одержимый страхом греха, спорит с Босхом-еретиком, адептом эзотерического учения, прославлявшего утехи плоти[22], и Босхом-антиклерикалом, протопротестантом, который терпеть не мог распутное, алчное и лицемерное духовенство. Босх-моралист, сатирически изобличавший пороки, присущие человеку, и неискоренимую греховность мира, конкурирует с Босхом-скептиком, который скорее насмехался над глупостью и легковерием человечества. Где-то рядом стоит алхимический Босх – если не практик, то знаток алхимических символов и переводчик на визуальный язык алхимических концептов. Не забудем о «психоаналитическом» Босхе, который поставляет неисчерпаемый материал для рассуждений об архетипах коллективного бессознательного. Хотя многие историки стремились представить его как вольнодумца и даже еретика, скорее в нем следует видеть едкого моралиста, обличавшего безумие этого мира и грехи, которыми поражено человечество[23].

О Босхе известно так мало, а написано так много, что я не буду пересказывать его биографию. Достаточно нескольких вех[24]. Почти все, что мы о нем знаем, касается внешней канвы его жизни (на ком женился, чем владел, от кого получал заказы), но не его индивидуальности. Что он был за человек, где бывал и учился, какой у него был характер, во что он верил, как смотрел на мир? Об этом мы можем судить (чаще всего – догадываться) только по его работам. Впрочем, для того времени в этом нет ничего необычного. О многих из северных художников нам известно и того меньше: от некоторых дошли только имена, а от других даже имен не осталось (отсюда условные обозначения по конкретным работам или городам – Мастер легенды о св. Урсуле, Мастер легенды о св. Георгии, Кемптенский мастер и т. д.).

Человек, которого мы знаем как Иеронима Босха, появился на свет около 1450 г., а умер в 1516 г. При рождении его звали Йерун (Jeroen или Joen) ван Акен. Это семейное имя указывало на то, что его предки были родом из Аахена. Позже они перебрались в город Хертогенбос, расположенный в Брабантском герцогстве (да и само слово «Хертогенбос» переводится как «герцогский лес»). Сегодня это территория Нидерландов. А во времена Босха Брабант входил в обширные владения герцогов Бургундии из рода Валуа. После 1477 г., когда последний из них – Карл Смелый погиб, не оставив наследников мужского пола, большая часть «нижних земель», включая Брабант с Хертогенбосом, отошла под контроль австрийского дома Габсбургов.

Йерун – фламандский вариант имени Иероним. Скорее всего, его так назвали в честь св. Иеронима Стридонского (ок. 347–420) – аскета-отшельника, богослова и переводчика Ветхого Завета с древнееврейского и греческого на латынь. Изображения св. Иеронима, молящегося в пустыне или корпящего над рукописями в тиши кабинета, были очень популярны в Северной Европе XV–XVI вв.

Дед, отец, дядья и братья Йеруна ван Акена были художниками, но их работы не сохранились или просто не идентифицированы[25]. Он тоже занялся семейным ремеслом. Благодаря женитьбе на Алейд ван дер Меервене из преуспевающего купеческого семейства Йерун обеспечил себе прочное финансовое положение, укрепил связи с элитой города и переехал в большой каменный дом, стоявший на рыночной площади Хертогенбоса (рис. 8)[26]. В какой-то момент он стал подписывать свои работы «Иероним Босх» – по названию родного города.

Босха вряд ли стоит представлять как непонятого гения или одинокого вольнодумца. Сколь бы ни были удивительны созданные им миры, он был признан и востребован. Иероним получал заказы от церковных властей, членов правящих домов, нидерландской знати и богатых бюргеров. Например, триптих «Сад земных наслаждений», самое масштабное и загадочное из его творений, видимо, был создан для Энгельберта II или Генриха III – графов Нассау-Бреды, а «Страшный суд», который сейчас хранится в Вене, – для Филиппа Красивого, герцога Бургундии, который в 1504 г. первым из Габсбургов взошел на престол Кастилии[27].


Рис. 8. На правой стороне рыночной площади виден пятиэтажный дом (Inden Salvatoer), в котором жил Босх. На этом изображении он седьмой справа.

Рынок в Хертогенбосе, ок. 1530 г.

's-Hertogenbosch. Noordbrabants Museum. № 01596


Был ли Босх истовым прихожанином, не пропускавшим ни одной службы, или беспокойным искателем истины с собственным взглядом на божественное и дьявольское? Мы этого тоже не знаем. В Нидерландах того времени было чрезвычайно сильно религиозное движение, известное как «Новое благочестие» (Devotio moderna). Оно возникло под влиянием проповеди Герта Гроте (1340–1384) – клирика и богослова из города Девентер. Его последователи – монахи и миряне – стремились к обновлению церковной жизни, критиковали обмирщение клира и внешнее благочестие. Среди них были регулярные каноники, жившие по уставу св. Августина Гиппонского (354–430), а также клирики и миряне разного происхождения (дворяне, купцы, ремесленники), которые, не принося формальных обетов, объединялись в общины – братьев или сестер «общей жизни». Они отказывались от личного имущества и стяжания, посвящали себя молитве, духовному чтению и переписке книг.

1Madrid. Museo Nacional del Prado (№ P02048). См.: Ilsink 2016. № 9, P. 198–215; Ilsink, Koldeweij, Spronk 2018. См. также: Silver 2001. P. 636–641, Fig. 13, 14; Wamel 2016; Косякова 2019. С. 328–344. Точная хронология работ Босха – предмет давних споров, которые, увы, не всегда приводят к убедительным результатам. Я опираюсь на датировки, предложенные в последнем каталоге, выпущенном в 2016 г. международным проектом по реставрации и исследованию его наследия (Bosch Research and Conservation Project Foundation): Ilsink 2016.
2Св. Агнессу можно узнать по ее иконографическому атрибуту – агнцу, который лежит на траве недалеко от нее (Ilsink 2016. P. 210).
3Ilsink, Koldeweij, Spronk 2018. P. 16.
4В какой-то момент этот триптих был привезен в Испанию, в коллекцию короля Филиппа II (1556–1598), который увлеченно собирал творения Босха. Потому сегодня его можно увидеть в мадридском музее Прадо. Однако, как именно триптих очутился у Габсбургов, неизвестно. Долго считалось, что к 1560-м гг., когда в Нидерландах вспыхнуло восстание против испанской короны и Католической церкви, он принадлежал Яну ван Касемброту – секретарю герцога Эгмондского (Silver 2001. P. 649, n. 47). В 1568 г. Ян вместе с его господином был казнен испанцами за потворство кальвинистам. Его имущество – в том числе триптих работы Босха с изображением «трех королей» – было конфисковано. Герцог Альба, посланный Филиппом II усмирить мятеж в «Нижних землях», отправил это изображение своему государю. Однако несовпадение гербов на триптихе, принадлежавшем Касемброту, и на триптихе, который сейчас хранится в Прадо, говорит о том, что это разные образы.
5Заметим, что Богоявление, связанное с поклонением волхвов, празднует Римская католическая церковь. В Русской православной церкви Богоявление (6 января по старому стилю, 19 января – по новому стилю) посвящено Крещению Господнему. – Прим. ред.
6Иаков Ворагинский 2017. С. 130.
7Ludolphus de Saxonia 1878 I. P. 88.
8Чернокожие юноши, похожие на слугу третьего волхва, встречаются у Босха на центральной панели «Сада земных наслаждений». Там они напоминают о расовом разнообразии потомков Адама (Wirth 1988. P. 581; Bindman, Gates 2010 II. P. 263–268, Fig. 248–253; Stoichita 2014. P. 45–47).
9Koerner 2004. P. 97. См. также: Silver 2001. P. 636–637.
10Philip 1953; Strickland 2016.
11Panofsky 1966. P. 357. См.: Stoichita 2014. P. 44.
12О «Саде земных наслаждений» см., к примеру: Wirth 1988; Jacobs 2000. P. 1038–1041; Silver 2001. P. 641–645; Belting 2005; Blauensteiner 2016; Koerner 2016. P. 179–223; Falkenburg 2016; Бозинг 2001. С. 50–60; Косякова 2019. С. 161–180. Вероятно, этот триптих в 1517 г. висел во дворце Нассау в Брюсселе. Несмотря на то что по форме он напоминает алтарный образ со створками, вряд ли он предназначался для церкви. Перед нами скорее дидактическая аллегория, призыв задуматься о грехопадении, искушениях плоти и неизбежной каре, которая ждет грешников на том свете.
13Баше 2005. C. 159–163. См. также: Baschet 2008. P. 166–188.
14Pastoureau 2019. P. 82, 93, 215–217.
15Dittmar 2009. P. 64–70.
16См.: Bax 1979.
17Roberts-Jones, Roberts-Jones 2011. Fig. 16, 17.
18Mellinkoff 1982; Mellinkoff 1985; Mellinkoff 1993 I, II.
19Stuttgart. Staatsgalerie. № 2408.
20Пастуро 2012. С. 210–220; Yarmo 2015; Resnick 2018. P. 72.
21Koerner 2016. P. 96; Ilsink 2016. P. 28.
22В свое время много шума наделала теория немецкого искусствоведа Вильгельма Френгера (1890–1964), который изобразил Босха еретиком и адептом тайного культа. Он утверждал, что Йерун ван Акен был членом Братства свободного духа – секты, которая в последний раз упоминалась в Нидерландах в начале XV в. Ее адепты, как считается, мечтали вернуться к состоянию невинности, в котором Адам пребывал до грехопадения (отсюда их название – адамиты), и полагали, что смогут его достичь через любовные упражнения, в которых видели не распутство, а молитву, прославляющую Творца. Раз так, то любовные утехи, занимающие персонажей «Сада земных наслаждений», по мысли Френгера, это вовсе не обличение грешного человечества, а визуальная ода плотской любви и чуть ли не реалистическое изображение ритуалов секты. См.: Fraenger 1976.
23См.: Silver 2006.
24Бозинг 2001. С. 11–16; Dijck 2010. P. 112–122; Ilsink 2016. P. 13–28; Косякова 2019. С. 11–41.
25В воскресенье, следовавшее за праздником св. Иоанна Крестителя (24 июня), в Хертогенбосе проводили торжественную процессию. С XIV в. в ней несли фигуры волхвов в позолоченных коронах и со знаменами. Известно, что в 1430 / 1431 и 1438 / 1439 гг. их изготовление было поручено Яну ван Акену – деду или дяде Иеронима Босха (Ilsink, Koldeweij, Spronk 2018. P. 14).
26Он был известен под названием Inden Salvatoer – «Спаситель», а позже как Het Root Cruijs – «Красный крест».
27Он был мужем Хуаны Безумной, которая унаследовала кастильский престол от матери – королевы Изабеллы Кастильской (1474–1504).
To koniec darmowego fragmentu. Czy chcesz czytać dalej?