3 książki za 35 oszczędź od 50%

Роза и тис

Tekst
3
Recenzje
Przeczytaj fragment
Oznacz jako przeczytane
Czcionka:Mniejsze АаWiększe Aa

Мгновение розы и мгновение тиса равновременны.

Т.С. Элиот «Четыре квартета»[1]

Mary Westmacott

The Rose and the Yew Tree

© 1947 The Rosalind Hicks Charitable Trust. All rights reserved. AGATHA CHRISTIE and the Agatha Christie Signature are registered trade marks of Agatha Christie Limited in the UK and elsewhere. All rights reserved.

http://www.agathachristie.com

© Перевод. ООО «Центрполиграф», 2017

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2018

Пролог

Я жил тогда в Париже… Однажды Парфитт, мой слуга, доложил, что меня хочет видеть какая-то дама.

– Она утверждает, – добавил он, – будто у нее к вам очень важное дело.

Замечу, что с некоторых пор у меня вошло в привычку никогда ни с кем не встречаться без предварительной договоренности. Тем же, кто приходит «по важному делу», в большинстве случаев требуется финансовая помощь. Но мне кажется, что люди, которые действительно нуждаются, редко или вообще никогда не просят денег. Впрочем, это мое личное мнение…

Я спросил у Парфитта, как зовут посетительницу, и он протянул мне ее визитную карточку.

Кэтрин Югубян? Никогда не слышал о такой… Откровенно говоря, ее имя мне не понравилось. «Скорее всего, она явилась не за деньгами, – решил я. – Наверное, будет пытаться продать что-нибудь. Вероятно, одну из тех подделок под старину, которую легче продавать, что называется, «с рук»: заморочить покупателю голову и всучить совершенно ненужную вещь».

Я попросил передать, что мне очень жаль и что я не в состоянии увидеться с мадам Югубян, однако она может изложить свое дело в письменном виде.

Парфитт кивнул и удалился. Должен сказать, что слуга мой – просто чудо: умен, предан мне всей душой и немногословен. Согласитесь, идеальное сочетание… Ну, во всяком случае, для такого калеки, как я. Так что у меня не возникло и тени сомнения, что с незваной гостьей покончено раз и навсегда. Однако, к моему величайшему изумлению, Парфитт вскоре вернулся.

– Дама очень настаивает на личной встрече, – заявил он. – По ее словам, дело касается вашего старого друга, и речь идет о жизни и смерти.

Его слова возбудили мое любопытство. Нет, меня не заинтересовало то, что наговорила гостья. Жизнь, смерть, старый друг – обычные уловки. Поведение Парфитта – вот что действительно меня удивило. Обычно мой верный слуга олицетворял собой каменную стену между мной и непрошеными гостями. А сейчас…

Я решил (убедившись вскоре, как заблуждаюсь), будто Кэтрин Югубян невероятно красива или, по крайней мере, необычайно обаятельна. Никакая иная причина, по моему разумению, не способна была объяснить странное поведение моего слуги.

Словом, я угодил в ловушку… Мужчина всегда остается мужчиной, даже если он калека пятидесяти лет от роду. Мне захотелось своими глазами посмотреть на лучезарное создание, сумевшее прорвать линию обороны безупречного досье Парфитта. Я приказал проводить даму наверх.

Однако, когда Кэтрин Югубян вошла в комнату, я от изумления лишился дара речи, но зато тут же нашел оправдание поведению Парфитта.

Мой слуга превосходно разбирается в людях. Углядев в Кэтрин настойчивость и упорство, против которых бессильна любая оборона, он мудро капитулировал, избавив тем самым себя от долгой, изнурительной борьбы. А у меня появилась реальная возможность оценить, как удачно настырность этой женщины сочетается с жутким тупым упрямством. Я думаю, что она определенно проторчала бы у меня в прихожей весь день. У таких людей, как Кэтрин Югубян, в голове есть место только для одной мысли, а завидная способность добиваться своего во что бы то ни стало дает им безусловное преимущество перед менее целеустремленными натурами.

Итак, как я уже отметил, при ее появлении я испытал настоящий шок. Я-то ведь настроился лицезреть красавицу!

Вошедшая женщина оказалась необычайно, почти устрашающе некрасивой. Не уродливой, нет! У уродов есть свой, если можно так выразиться, шарм. А у Кэтрин было всего лишь абсолютно невыразительное лицо, большое и круглое, как блин. Черные глазки напоминали изюм в булке. Картину дополняли нечесаные, необычайно сальные волосы и едва заметные усики над верхней губой. Фигура просто не поддавалась описанию, то есть можно сказать, что у нее практически не было фигуры. Одежду она себе подобрала соответствующую: платье сидело на ней отвратительно. Да, добавлю, что у нее была решительная нижняя челюсть и, как я вскоре убедился, грубый и неприятный голос.

Я метнул в сторону Парфитта укоризненный взгляд. Мой слуга встретил его со своей обычной невозмутимостью.

– Мадам Югубян, сэр! – объявил он и удалился, захлопнув дверь и оставив меня на милость этой особы.

Кэтрин немедленно устремилась в атаку. Никогда еще я не чувствовал себя таким беспомощным, никогда так ясно не сознавал своего положения. Она была женщиной, от которой рекомендуется бежать как можно скорее, а бежать я не мог.

– Пожалуйста, если вы будете так добры, вы должны пойти со мной!

В ее устах это прозвучало скорее как команда, чем как просьба.

– Простите? – Я был поражен.

– Я не очень хорошо говорить английский, боюсь. Но нельзя терять время. Нет времени совсем. Я прошу вас пойти к мистеру Габриэлю. Он очень болен. Скоро, очень скоро он умирать, и он просил вас приходить. Чтобы увидеть его, вы должны сейчас же пойти.

Я пристально посмотрел на нее. Откровенно говоря, я подумал, что передо мной сумасшедшая. Фамилия Габриэль не произвела на меня абсолютно никакого впечатления, частично, полагаю, из-за ее произношения. Кэтрин выговаривала фамилию совершенно не похоже на «Габриэль». Но даже если бы она произнесла ее правильно, не думаю, что фамилия задела бы какую-либо струну в моей душе.

– Так вы говорите – кто-то умирает? Какой-то мой… м-м… знакомый?

В ее глазках застыл упрек.

– Ну да, вы его знаете, вы его хорошо знаете! И он хочет вас видеть.

Кэтрин была так напориста, что я попытался сообразить, кого же она все-таки имеет в виду. Какую фамилию она назвала? Гейбл? Может, Гэлбрайт? Знавал я когда-то одного Гэлбрайта, по профессии горного инженера… Наше знакомство было шапочным, и в высшей степени невероятно, чтобы он пожелал увидеть на смертном одре именно меня.

– Как, вы говорите, его фамилия? – переспросил я. – Гэлбрайт?

– Да нет, нет! Габриэль. Га-бри-эль!

Я удивился еще больше. Теперь она произнесла слово достаточно четко, но фамилия вызвала у меня ассоциацию с архангелом Гавриилом с огромными крыльями за спиной. Его образ хорошо гармонировал с Кэтрин Югубян, черты которой отличались крайней суровостью и простотой. Женщин с такой библейской внешностью можно встретить на картинах итальянских примитивистов: обычно их коленопреклоненные фигуры размещаются в нижнем левом углу…

– Джон Габриэль, – упрямо твердила она.

И тут я понял, о ком она говорит!

Ну конечно. Джон Габриэль… С тех пор как я последний раз произносил это имя вслух, прошло, наверное, лет десять.

Я вспомнил последнюю встречу с Джоном Габриэлем в Заграде, то, что там тогда произошло, и волна ненависти захлестнула меня.

– Значит, он умирает? – Я едва сдерживался от бешенства. – Рад слышать!

– Что, простите?

Знаете, бывают слова, которые невозможно повторить, когда вас вежливо переспрашивают. Очевидно, Кэтрин Югубян совершенно ничего не поняла. Так что я, вздохнув, продолжил разговор:

– Вы говорите, он умирает?

– Да. Ему больно – он очень страдает.

Что ж, радостная весть. Вы, наверное, подумали, что я – чудовище. Но скажу, что никакая боль, никакое страдание не искупит вину Джона Габриэля. Однако совершенно невозможно растолковать такое этой женщине, которая, несомненно, являлась его ярой поклонницей.

«Да что же такое есть в этом типе, – подумал я раздраженно, – что все женщины попадаются к нему на удочку? Он же страшен как смертный грех! Заносчив, вульгарен, хвастлив… Следует признать, что он неглуп и в определенных обстоятельствах интересный собеседник. Да, он не лишен чувства юмора. Но это все. Понимаете, все! Его отрицательные черты, по-моему, начисто заглушали то немногое хорошее, что было в этом человеке. И я не могу взять в толк…»

Кэтрин прервала мои размышления:

– Пожалуйста, так вы пойдете? Пойдете быстро? Нельзя терять время.

Я взял себя в руки.

– Извините, мадам, – сказал я, – но, боюсь, я не смогу вас сопровождать.

– Но он хочет вас видеть! – настаивала она.

– Я не пойду.

– Вы не понимаете! Он болен. Он умирает и хочет видеть вас.

Я напрягся и приготовился к схватке. Я понял (а Парфитт догадался с первого взгляда), что Кэтрин Югубян так просто не сдастся.

– Вас ввели в заблуждение, – сказал я. – Джон Габриэль мне не друг.

Она энергично тряхнула головой:

– Ну да, ну да. Он читать ваше имя в газете. Там написали, что вы – член Комиссии. И он говорить, чтобы я разыскала вас и уговорила прийти. Пожалуйста, вы должны прийти быстро, очень быстро, потому что доктор говорит, ему осталось недолго. Так вы идете со мной?

Мне показалось, что лучше высказаться откровенно.

– Пусть хоть в аду сгорит – мне это безразлично!

– Прошу прощения?

Она смотрела на меня с тревогой, морща длинный нос. Мне стало жаль ее: она держалась дружелюбно, пыталась понять…

– Джон Габриэль, – сказал я медленно и раздельно, – мне не друг. Он – человек, которого я ненавижу, не-на-ви-жу! Теперь вам понятно?

 

Она прищурилась. Мне показалось, наконец до нее начало что-то доходить.

– Вы сказать… – она говорила медленно, словно ребенок, который повторяет трудный урок, – вы сказать, что… вы… ненавидеть… Джон Габриэль? Вы это сказать?

– Верно, – кивнул я.

Она улыбнулась, и ее улыбка привела меня в бешенство.

– Нет, нет, – снисходительно произнесла она, – невозможно, нет! Джона Габриэля нельзя ненавидеть! Он очень великий… очень хороший человек. Все, кто знать его, мы с радостью умирать за него.

– Боже всемогущий! – раздраженно воскликнул я. – Да что же такого совершил этот человек, чтобы испытывать по отношению к нему такие чувства?

Что ж, я сам напросился! Кэтрин Югубян позабыла о срочности своего поручения. Она села, отбросила со лба прядь волос, глаза ее загорелись.

По-моему, она говорила примерно с четверть часа. Иногда понять ее было очень трудно, так как она безбожно коверкала слова. Местами речь ее лилась плавным потоком.

Она говорила с благоговением, с восхищением: ясно было, что она преклоняется перед Джоном Габриэлем. Так, как отзывалась о нем она, обычно говорят о мессии.

В действительности он и был для нее своего рода мессией. Она говорила о нем такое, что казалось мне в высшей степени фантастическим. Кэтрин Югубян говорила о нежном, смелом и сильном человеке. По ее словам, он был вождем, который приходил на помощь в трудную минуту, рисковал жизнью, чтобы спасти других. Он ненавидел жестокость и несправедливость – они будили его благородное негодование. Он был пророком, царем. Спасителем! Он придавал людям смелость, о которой они и не подозревали, и силы, в которых они не отдавали себе отчета. Этот человек неоднократно подвергался жестоким пыткам; его искалечили, едва не убили. Однако каким-то образом, одной силой воли он преодолел, превозмог бессилие изувеченного тела и продолжал совершать невероятные подвиги.

– Вы говорить, вы не знать, что он сделал? – закончила она. – Но отца Клемента знают все. Все!

Я изумленно уставился на мою собеседницу. А ведь она права. Все слышали об отце Клементе. Он имел такое большое влияние! Некоторые, правда, считали, что он – вымысел, миф и что такого человека в действительности не существует.

Попытаюсь вкратце передать вам, какое я имел представление об отце Клементе. Представьте себе Ричарда Львиное Сердце и Лоуренса Аравийского – бойца и святого в одном лице, обладающего мальчишеской безрассудной смелостью.

Сразу по окончании Второй мировой войны Европа и Восток переживали смутные времена. Страх господствовал над миром и порождал все новые взрывы жестокости и насилия. Цивилизация тогда дала трещину. Жуткие события творились в Индии и Персии – массовые убийства, голод, пытки, анархия…

И вот сквозь тучи блеснуло солнце – человек, называвший себя «отец Клемент». Он спасал детей, избавлял от мук их родителей. Он уводил людей непроходимыми горными тропами в безопасные зоны, устраивал поселения. Его любили, обожали, почитали. Словом, не человек, а легенда.

И, по словам Кэтрин Югубян, отцом Клементом оказался не кто иной, как Джон Габриэль, бывший член парламента от Сент-Лу, бабник и пьяница! Человек, который совершенно не считался со средствами ради достижения своих целей! Авантюрист, оппортунист, человек, не обладающий никакими достоинствами, кроме смелости.

И тут внезапно я дрогнул. Каким бы неправдоподобным ни казался рассказ Кэтрин, один момент в нем поколебал мой скептицизм. Как отец Клемент, так и Джон Габриэль отличались необычайной храбростью. Некоторые подвиги легендарной фигуры – дерзкое спасение людей, явный блеф, хождение по самому краю пропасти – вполне могли быть совершены Джоном Габриэлем.

Но этот человек всегда отличался любовью к дешевой популярности. Все, что он ни делал, он делал с оглядкой на публику. Если Джон Габриэль и есть отец Клемент, о его подвигах определенно должен был знать весь свет.

Нет, не верю… невозможно поверить…

Но, когда Кэтрин наконец выдохлась и огонь в ее глазах погас, она спросила обычным, монотонным голосом:

– Теперь вы пойти со мной, да?

Я позвал Парфитта.

Он помог мне встать, подал мне костыли, поддерживал под руку, пока я спускался по лестнице, и усадил в такси. Кэтрин уселась рядом.

Понимаете, я должен был знать. Может, во мне говорило любопытство? Или все же настойчивость Кэтрин Югубян сделала свое дело? (Конечно, в конце концов мне пришлось ей уступить!) Как бы там ни было, мне хотелось увидеть Джона Габриэля. «Интересно, – думал я, – смогу ли я примирить то, что слышал об отце Клементе, с тем человеком, которого я знал по Сент-Лу?» Возможно, мне хотелось понять, что нашла в нем Изабелла. Что такого она видела в нем, чтобы совершить то, что совершила?..

Не знаю, чего я ожидал, когда поднимался вслед за Кэтрин Югубян по узкой лестнице. Мы оказались в тесной комнатушке. Там был врач-француз – бородатый и величественный, словно первосвященник. Он стоял, склонившись над постелью больного, но при нашем появлении отодвинулся и вежливо подвел меня к своему пациенту.

Эскулап с любопытством оглядел меня. Как же – именно мою особу пожелал увидеть перед смертью великий человек…

Вид Габриэля меня потряс. Столько времени прошло с нашей последней встречи в Заграде! Я бы не узнал человека, который теперь тихо лежал на кровати. Он умирал, это было ясно. Ему оставалось совсем недолго. И мне показалось, что в лице умирающего не было совсем ничего от того Джона Габриэля, которого я когда-то знал. Мне пришлось признать: в том, что касалось его внешности, Кэтрин была права. Его истощенное, измученное лицо было лицом святого. Оно несло на себе печать страдания, боли… Это было лицо аскета. И оно было одухотворенным, наконец…

Ни одно из перечисленных мною свойств не было присуще тому человеку, которого я знал под именем Джон Габриэль.

Он открыл глаза и увидел меня. Он ухмыльнулся… И его ухмылка, и глаза были теми же, что и прежде, – прекрасные глаза на уродливом личике клоуна…

Голос его был очень слабым:

– Значит, она вас все-таки привела. Против армянок не устоишь…

Габриэль жестом показал на доктора. Слабым, страдальческим, но повелительным голосом он потребовал возбуждающее средство. Доктор колебался… Лекарство, по моим догадкам, приближало его конец, но Габриэль сознавал всю важность и необходимость последнего рывка.

Пожав плечами, доктор уступил. Он сделал укол, после чего они с Кэтрин вышли и оставили нас наедине.

Габриэль сразу приступил к делу:

– Я хочу, чтобы вы узнали о смерти Изабеллы.

Я сказал, что и так все знаю о ее кончине.

– Нет, – он покачал головой, – ничего вы не знаете…

И он рассказал мне, что произошло тогда в кафе в Заграде.

(Я напишу об этом позже.)

Закончив, он добавил лишь одну фразу. Если бы не она, я бы не решился написать обо всем.

…Отец Клемент принадлежит истории. Его невероятная жизнь, его героизм, выдержка, сострадание к людям и храбрость – настоящая находка для писателей, составляющих биографии замечательных людей. Общины, которые он основал, легли в основу наших новейших экспериментов и попыток в деле улучшения жизни людей. Многочисленные повествования об этом выдающемся человеке еще ждут своего часа…

Моя история – не об отце Клементе. Я хочу рассказать о Джоне Мерриуэзере Габриэле, кавалере ордена Виктории, оппортунисте, человеке страстей и притом необычайно обаятельном. Мы с ним любили одну и ту же женщину – каждый посвоему.

Все мы поначалу мним себя главными героями нашей собственной истории. Позже мы начинаем удивляться, сомневаться, приходить в замешательство. Именно так случилось со мной. Вначале я думал только о себе. Затем появилась Дженнифер – мы были вместе, как Ромео и Джульетта, как Тристан и Изольда. А потом в беспросветном мраке моего разочарования появилась Изабелла. Она сверкнула передо мной, словно луна темной ночью. Если можно так выразиться, она стала главным узором в вышивке, а я… Я был лишь фоном, вышитым крестиком, и не более того. Не более того, повторяю, но и не менее, ибо без скучного, однообразного фона выцветет и сам рисунок.

Изабелла, Изабелла… Но рассказ мой все-таки не о ней. Речь пойдет о Джоне Габриэле.

Глава 1

Начну я, пожалуй, с одного памятного собрания в Манеже.

Приближались выборы, и по этому поводу нам был представлен кандидат в депутаты от Консервативной партии, кавалер креста Виктории, майор Джон Габриэль.

Тогда он произнес речь. Мы все были слегка разочарованы невзрачной внешностью кандидата и тем, что как оратор он явно не блистал. Голос у него оказался неприятный и монотонный, манеры оставляли желать лучшего. Нам ничего не оставалось делать, кроме как утешать друг друга рассказами о его храбрости и отваге.

…Жил я тогда в «Полнорт-Хаус», а точнее, в длинной комнате с низким потолком и окнами на море. Она выходила на террасу, куда в погожие дни выкатывали мое инвалидное кресло. Я сидел и смотрел на Атлантический океан, любуясь пенными бурунами и темно-серым скалистым мысом, ломавшим линию горизонта. На мысу высились зубчатые стены и башни замка Сент-Лу, которые всегда казались мне акварельным наброском какой-нибудь романтической барышни, жившей где-нибудь эдак в середине XIX века.

Действительно, было в замке Сент-Лу что-то ненастоящее, театральное – такой эффект может быть произведен только тем, что по сути подлинно. Видите ли, замок построили в те времена, когда люди еще умели наслаждаться романтизмом без чувства неловкости и стыда. Такой романтизм предполагает осады, драконов, пленных принцесс, рыцарей в доспехах – словом, великолепие, свойственное плохим историческим фильмам. Но, разумеется, если подумать хорошенько, сама история является не чем иным, как плохим фильмом…

Глядя на замок Сент-Лу, ожидаешь увидеть кого-то вроде леди Сент-Лу, леди Трессильян, миссис Бигэм Чартерис или Изабеллы. И то, что они существуют на самом деле, вызывает настоящее потрясение!

Так вот, в один прекрасный день эти дамы нанесли мне визит: горделивая осанка, платья старого кроя, бриллианты в громоздких оправах. Я тогда был настолько ими зачарован, что сказал Терезе: «Неужели они настоящие? Не может быть!»

…Мне кажется, я поторопился. Нужно вспомнить еще несколько событий: например, момент, когда я садился в машину, чтобы ехать на аэродром Нортхолт встречать Дженнифер…

За теми событиями стоит вся моя жизнь, которая началась за тридцать восемь лет до машины на Нортхолт и закончилась в тот день…

Повторяю, речь не обо мне. Но история началась с меня, Хью Норриса. Оглядываясь на прожитые годы, смею утверждать: я жил вполне обычной жизнью, не более, но и не менее интересной, чем у других. Неизбежные разочарования, утраченные иллюзии, тайные ребяческие страдания… Но также и сильные чувства, волнение, возбуждение, гармония, вырастающие словно ниоткуда. Мою жизнь можно рассматривать с двух точек зрения: как историю крушения или же как победоносную летопись. Обе версии имеют право на существование. В конце концов, то, как ты оцениваешь свою жизнь, всего лишь вопрос выбора. Вот вам Хью Норрис, как он сам себя видит, а вот Хью Норрис такой, каким он видится окружающим. На самом деле есть, должно быть, и третий Хью Норрис – такой, каким он видится Господу. Наверное, это и есть основной, главный Хью. Но его историю в состоянии изложить лишь ангелы. Все сводится к следующему: что же я знаю о молодом человеке, который в начале 1945 года, возвращаясь в Лондон, сделал пересадку в Пензансе? Должен признаться: в те дни жизнь меня баловала. Мне нравилась моя профессия школьного учителя. На войне я также узнал и понял много нового. После войны меня ждала любимая работа с перспективой в будущем стать директором школы. Заводил я тогда и романы – последствия одних были плачевны, последствия других меня вполне удовлетворяли, однако ни одна женщина не запала, что называется, мне в душу. Я поддерживал надлежащие родственные связи, но не слишком тесные. Мне было тридцать семь лет. В тот день я наконец осознал то, о чем долгое время лишь догадывался. Я чего-то ждал… Чего? Какого-то события, знака свыше?..

Вдруг мне почудилось: все, что происходило со мной до тех пор, носило какой-то поверхностный характер, а я ждал чего-то подлинного, настоящего! Наверное, рано или поздно схожие чувства испытывает в своей жизни каждый – хотя бы раз.

Итак, я сел на поезд в Пензансе и билет на обед в вагоне-ресторане взял в третью смену, так как только что плотно позавтракал. Когда проводник пошел по вагонам, гнусаво выкрикивая: «Тре-е-тья сме-е-на, то-олько-о по биле-етам!» – я встал и направился в вагон-ресторан. Официант взял мой билет и жестом показал мне мое место. Напротив сидела Дженнифер.

Именно так все обычно и происходит. Невозможно что-либо предугадать, невозможно ничего спланировать. Я сел напротив Дженнифер… Дженнифер плакала.

 

Сначала я ничего не заметил. Она сдерживалась изо всех сил. Ни звуком, ни жестом она себя не выдавала. Мы не смотрели друг на друга. Мы вели себя в соответствии с правилами поведения незнакомых людей в вагоне-ресторане. Я подвинул ей меню – дань вежливости, и только, тем более что выбирать было не из чего. Комплексный обед – суп, рыба или мясо, сладкое или сыр. Четыре фунта шесть шиллингов.

Она ответила на мой жест также ритуальной, ничего не значащей улыбкой и кивком. Официант спросил, что мы будем пить. Оба мы выбрали светлый эль.

Затем наступила пауза. Я просматривал журнал, который захватил с собой. Официант сновал по вагону с подносами. Подбежав к нам, он поставил перед нами тарелки с супом. Все так же соблюдая приличия, я подвинул солонку и перечницу чуть-чуть ближе к Дженнифер. До сих пор я ни разу не взглянул на нее, точнее, ни разу не посмотрел как следует, хотя, разумеется, кое-что успел заметить. Молода, хотя и не слишком – всего на несколько лет моложе меня, среднего роста, темноволосая, примерно одного социального положения со мной. Достаточно симпатичная и приятная, но не настолько, чтобы в один миг смутить мой душевный покой.

Позднее я собирался изучить свою соседку повнимательнее и затеять с ней разговор. «Там видно будет», – решил я.

Но все мои планы провалились… Случайно бросив взгляд на тарелку супа, стоящую напротив, я заметил, что в суп капают слезы. Девушка плакала беззвучно, слезы текли без малейших усилий и капали в суп…

Я был поражен. Я бросал на нее быстрые взгляды исподтишка. Вскоре она перестала плакать – ей удалось заставить себя прекратить – и доела суп.

– У вас, наверное, какое-то горе? – Мои слова прозвучали довольно беспардонно, но улики были налицо, а я в ту пору был несдержан.

Она горячо воскликнула:

– Какая же я дура!

Мы оба замолчали. Официант унес суповые тарелки. Затем поставил перед нами крошечные порции мясного пирога и положил гарнир – громадное количество капусты. К капусте он, с видом человека, делающего нам особое одолжение, прибавил по две печеных картофелины.

Я посмотрел в окно и сказал что-то о пейзаже. Затем заговорил о Корнуолле. Я сказал, что не слишком хорошо знаком с этой частью страны. А она? Да, кивнула она, она здесь живет. Мы сравнили Корнуолл с Девонширом, Уэльсом и восточным побережьем. Пустые, ничего не значащие фразы. Наш разговор преследовал целью замять тот факт, что она виновна в проливании слез в публичном месте, а также мою вину в том, что я заметил ее слабость.

Но лишь когда нам подали кофе, я предложил ей сигарету, а она ее приняла, мы вернулись к тому, с чего начали.

Я попросил прощения за свою глупость, но признал: слова сочувствия вырвались у меня помимо воли, я ничего не мог с собой поделать. Она ответила: должно быть, она кажется мне настоящей идиоткой.

– Нет, – возразил я. – Я решил, что вы дошли до точки. Ведь так и есть, да?

– Да, – кивнула она, – так и есть. Как унизительно, – продолжала девушка пылко, – дойти до такой степени жалости к себе, что уже все равно, видит тебя кто-нибудь или нет!

– Однако вам было не все равно! Вы пытались скрыть свои чувства.

– Ну да, я не ревела в голос, если вы это имеете в виду.

Я спросил, действительно ли ей так плохо.

– Да, – ответила она, – мне очень плохо. Все рушится, а я понятия не имею, что делать.

Думаю, я уже тогда ощутил некий толчок… Она просто излучала отчаяние. Мне не хотелось отпускать ее, пока она была в таком состоянии.

– Знаете что, – сказал я, – расскажите мне обо всем! Мы с вами незнакомы, а с незнакомцем можно говорить практически на любые темы – это как будто не считается.

– Рассказывать нечего, – сказала она, – кроме того, что я безнадежно испортила все – понимаете, все!

Я утешал ее. Возможно, все не так плохо, как кажется. Ей нужно вновь обрести уверенность в себе. Нужно начать жизнь сначала, набраться мужества, выбраться из трясины отчаяния и вновь почувствовать почву под ногами. У меня не возникло и тени сомнения в том, что лучше меня ей не поможет никто… Да, вот так все и началось.

Она глянула на меня с сомнением, словно не уверенный в себе ребенок. И затем постепенно все рассказала.

Разумеется, вскоре у нашего столика возник официант со счетом. Я порадовался, что мы обедаем последними и нас никто не торопит и не выпроваживает из вагона-ресторана. Я дал официанту десять шиллингов на чай; он сдержанно поклонился и улетучился.

Дженнифер продолжала свой рассказ.

Жизнь обошлась с ней сурово. Она встречала трудности лицом к лицу, мужества ей было не занимать, но неприятности сыпались на нее как из рога изобилия, а сил – физических сил – у нее было немного. Ей не везло ни в детстве, ни в юности, ни в браке. Всякий раз ее ласковость, женственность и порывистость ставили ее в затруднительное положение, доводили до беды. Большинства неприятностей можно было избежать, воспользовавшись лазейками и увертками, но ими она не пользовалась, предпочитая мужественно переносить невзгоды… Когда она терпела неудачу и представлялась возможность бежать, оказывалось, что путь к спасению ложный и она очутилась в еще большей беде, чем прежде.

Во всем, что с ней случилось, она винила себя. Сердце мое растаяло. Никакого осуждения, негодования, возмущения, обиды. Заканчивая рассказ об очередном постигшем ее несчастье, она задумчиво говорила:

– Должно быть, я сама во всем виновата…

А мне всякий раз хотелось запротестовать: «Разумеется, нет! Неужели вы не понимаете, что вы – жертва, всегда были жертвой и будете ею, пока не прекратите взваливать всю вину за случившееся на себя?!»

Она была так прелестна – озабоченная, несчастная, расстроенная… Думаю, именно тогда, глядя на нее поверх узкого столика, я понял, кого я ждал все время. Я ждал Дженнифер… Я хотел не обладать Дженнифер, но вернуть ей волю к жизни. Я мечтал сделать ее счастливой – склеить ее из кусочков, на которые она сама себя разбила.

Да, тогда я понял… хотя лишь много недель спустя я признался самому себе в том, что влюблен в Дженнифер.

Так что, как видите, мои чувства были более чем сложными…

Мы не планировали встретиться снова. По-моему, она искренне считала, что нам не следует продолжать знакомство. Но я думал иначе. Она сообщила мне свое имя. Когда мы наконец покинули вагон-ресторан, она очень мило и ласково сказала:

– Прощайте! Больше мы не увидимся. Но поверьте: я никогда не забуду вас и то, что вы для меня сделали. Я была в отчаянии – просто в отчаянии.

Мы пожали друг другу руки и попрощались, однако я знал, что мы еще встретимся. Я был настолько в этом уверен, что даже готов был смириться и не пытаться найти ее. Но, как часто бывает, у нас нашлись общие знакомые. Я не говорил ей, но знал, что с легкостью отыщу ее. Странно, что, вращаясь в одном кругу, мы до того дня ни разу с ней не встретились!

Я увидел ее снова через неделю, на вечеринке у Каро Стренджуэйс. И после этого отпали последние сомнения. Оба мы понимали, что с нами случилось…

Мы встречались, расставались и снова встречались. Мы встречались на вечеринках, в гостях, мы встречались в тихих ресторанчиках, мы садились в поезд и ехали за город… Весь мир казался нам окутанным сияющей дымкой невероятного блаженства. Однажды на концерте мы слушали, как поет Элизабет Шуман:

И на той тропе, где мы блуждали, Воспарим, забудемся в мечтах. На земле блаженства мы дождались, Укрепим любовь на небесах…

Очутившись после концерта в толкотне и давке Уигмор-стрит, я повторил последнюю строку песни Штрауса: «…укрепим любовь на небесах…» – и посмотрел ей в глаза.

– О нет, Хью, такая любовь не для нас… – сказала она.

– Для нас! – возразил я и добавил: – Остаток жизни нам предстоит провести вместе…

Дженнифер пожала плечами. Невозможно вот так все бросить… Она знает: муж не позволит ей развестись с ним.

– А он сам разведется с тобой?

– Да, наверное… О, Хью, разве нельзя оставить все как есть?

Я покачал головой. Нет, нельзя. Я ждал. Я наблюдал за тем, как к ней постепенно возвращается здоровье и душевное равновесие. Мне не хотелось волновать ее, заставлять принимать решения, пока она снова не станет счастливой, пока к ней не вернется способность радоваться жизни, пока она снова не станет такой, какой создала ее природа… Что ж, я преуспел в своем замысле. Дженнифер снова обрела силы – физические и душевные. И теперь нам необходимо было принять решение.

Мне пришлось нелегко. У нее нашлось множество странных, подчас непредсказуемых возражений. Главным образом, она колебалась из-за меня и моей карьеры. Женитьба все испортит. Я отвечал, что это мне известно. Я все обдумал. Ну и пусть! Я молод и смогу найти другое занятие, помимо преподавания в школе.

1Перевод С. Степанова.