3 książki za 35 oszczędź od 50%

Неоконченный портрет

Tekst
4
Recenzje
Przeczytaj fragment
Oznacz jako przeczytane
Неоконченный портрет
Czcionka:Mniejsze АаWiększe Aa

Предисловие

Дорогая Мэри!

Посылаю тебе эти записки, так как не знаю, что с ними делать. Признаться, мне бы хотелось, чтобы они увидели свет. Истинный гений прячет, вероятно, свои работы от людей в мастерской, но я не гений, а всего лишь заурядный портретист, потому и решил обратиться к тебе за помощью. Я уверен, что как человек, знающий толк в литературе, ты определишь, чего стоит моя рукопись.

Прочитав это, ты поймешь, что я последовал совету Баджа. Помнишь его слова о том, что мне стоит попробовать себя в иной сфере деятельности? Вот я и сотворил литературный портрет – но, боюсь, он не вполне получился. Впрочем, я целиком полагаюсь на твое мнение. Если мой опыт покажется тебе неудачным – что ж, значит, я не писатель. Но если ты найдешь, что он имеет форму – наличие которой в произведении и ты и я почитаем признаком искусства, – опубликуй его, пожалуйста.

Все имена в рукописи – настоящие, но ты можешь изменить их, если захочешь. Хотя в этом нет никакой необходимости – кто, интересно, станет возражать? Только не Майкл. Что касается Дермота… Случись ему даже прочесть книгу, он никогда не догадается, что это о нем. По собственному признанию моей героини, ее история – самая типичная история на свете. Все это могло произойти с кем угодно. В конце концов, не сюжет меня заинтересовал, а Селия…

Видишь ли, мне хотелось нарисовать ее портрет на холсте, но по некоторым причинам это оказалось невозможным, и я решил действовать другим способом. Мне пришлось довольно трудно: временами все эти слова, предложения и точки с запятыми выводили меня из терпения, но я не сдавался.

Я описывал историю Селии с двух разных точек зрения – своей и ее. Думаю, я имел право говорить от ее имени, потому что обстоятельства сложились так, что я узнал ее очень близко и иногда у меня даже появлялось ощущение, что я проник в самую ее душу, что я и Селия – это один человек… Именно возможность вести повествование с двух разных позиций и привлекала меня в этой затее больше всего. Но я часто думал о том, как хорошо быть Богом и знать истину наверняка.

Автор, конечно, и есть Бог по отношению к своим персонажам, которые целиком находятся в его власти, – по крайней мере, он так считает. Но и они способны его удивить. Интересно, можно ли удивить настоящего Бога?

Ну все, моя дорогая, не буду больше надоедать тебе своими пространными размышлениями. Выполни, пожалуйста, мою просьбу.

Твой Дж. Л.

Книга первая
Остров

Я одинокий остров в океане,

где птицы отдыхают по пути на юг.

Проводят ночь, а утром ветер с норда

их снова поднимает на крыло

и гонит дальше в море.


I. Женщина в парке

Бывают ли у вас провалы в памяти? Случается ли вам мучиться смутным беспокойством, причину которого вы никак не можете вспомнить, но точно знаете, что она существует?

Подобное чувство испытывал и я, возвращаясь в город по белой извилистой дороге. Оно возникло у меня еще высоко над морем, на плато, где стояла вилла, утопающая в зелени парка, и откуда я начал спуск. С каждым шагом оно нарастало, все настойчивее требуя определения. Наконец, когда пальмовая аллея вывела меня на пляж, я остановился. Сейчас или никогда, решил я. Неясное пятно, серой бабочкой маячившее в глубине моего сознания, должно было подвергнуться анализу и дефиниции, иначе я рисковал потерять его след навсегда.

Я начал делать то, что обыкновенно делают люди, пытающиеся что-то вспомнить, то есть принялся с самого начала перебирать по порядку все, что произошло за день.

Итак, с утра я отправился в горы. Солнце пекло мне затылок, пот заливал глаза, пыль клубилась под ногами – все как обычно. Я поднялся на плато, где росли старые, огромные, черные на фоне неба кипарисы, окружавшие виллу, и двинулся по чуть заметной в траве тропинке к небольшой площадке над самым обрывом. Там, в тени развесистой сосны, стояла скамейка, и можно было отдохнуть и насладиться пейзажем. К моему удивлению и некоторой досаде, место оказалось занятым – на скамейке сидела женщина. Она обернулась и посмотрела на меня. Англичанка. Чувствуя себя обязанным сказать хоть что-нибудь, я пробормотал дежурную банальность:

– Какой красивый отсюда вид.

– Чудный. И день сегодня замечательный, – вежливо ответила она.

– Вот только от города далеко.

Она согласилась, что дорога наверх и вправду пыльная и утомительная.

Вот, собственно, и все. Два соотечественника, впервые встретившись за границей, обменялись несколькими избитыми фразами и расстались навсегда.

Я еще немного погулял наверху, дважды обошел вокруг виллы, любуясь оранжевыми цветами барбариса (мне так показалось), и пошел обратно в город.

В женщине, сидевшей на скамейке, не было ничего странного, но что-то – и я не мог понять, что именно, – заставило меня насторожиться. Может быть, ее поведение? Нет, у нее была приятная манера общения. В подобных ситуациях девяносто девять женщин из ста ведут себя точно так же. Только… Вот оно что! Она даже не взглянула на мою руку.

Я привык, что женщины сразу все замечают. Они так добры и наблюдательны – черт бы их побрал. Я привык видеть на их лицах смесь жалости и любопытства, которые они из вежливости пытаются скрыть.

Но эта не заметила.

Я продолжал размышлять о незнакомке. Странная вещь – в миг, когда я отвернулся от нее, я не мог бы описать, как она выглядит. Я запомнил лишь, что у нее светлые волосы и на вид ей не больше тридцати. Но по мере моего удаления от того места, где она осталась, ее образ рос, прояснялся, словно изображение на негативе, который проявляют в темном подвале. (Одно из самых ранних воспоминаний детства – мы с отцом печатаем фотографии в подвале нашего дома.)

Не забыть восторга, с которым я наблюдал, как на белом пространстве фотографической пластинки под колышущимся слоем проявителя возникает серое пятнышко, стремительно темнеет и увеличивается. Здесь всегда таилась неизвестность, что и было самым восхитительным. Пластинка темнеет очень быстро, но пока еще нельзя сказать наверняка, что получится в конце, видны только словно оживающие сгустки серого и белого. И вот миг узнавания – появляются ветки дерева, спинка стула, чье-то лицо, вы переворачиваете негатив, если он лежит вверх ногами, – и из ниоткуда возникает целая картинка. И вы дивитесь ей до тех пор, пока она чернеет, опять исчезая в никуда.

Это самое точное описание того, что я переживал тогда. По пути в город внешность женщины постепенно становилась резче. Я разглядел маленькие уши, плотно прижатые к голове, длинные серьги с лазуритом и волнистые льняные волосы, которые она заправляла за уши. Я увидел черты ее лица: прозрачно-голубые широко поставленные глаза, короткие густые черные ресницы, тонкие, подведенные, немного домиком, брови, высокие скулы и большой рот.

Наступил момент, когда поверхностная проявка подошла к концу, и снимок должен был бы начать темнеть. Но оттого, видимо, что я имел дело не с фотографической пластинкой, а с живым человеком, она продолжилась на, так скажем, более глубоком уровне.

Наверное, я знал все с самого начала, с того самого мгновения, когда в первый раз взглянул на нее. Проявка происходила во мне. Изображение перемещалось из подсознания на сознательный уровень. Я знал, но не понимал что. И вдруг – появилось пятнышко, а из него – картинка.

Я резко повернулся и во весь опор помчался обратно в гору. Я бежал что было сил, но мне все равно казалось, что недостаточно быстро. Под аркой – мимо кипарисов – по дорожке, заросшей травой…

Женщина сидела в той же самой позе, в которой я оставил ее. Задыхаясь, я упал рядом с ней на скамейку.

– Послушайте, – проговорил я, еле переводя дух, – я не знаю, кто вы, и вообще ничего о вас не знаю. Но вы не должны этого делать. Слышите? Вы не должны этого делать.

II. Призыв к действию

Самым поразительным было то (понял я по прошествии времени), что она даже не пыталась возмутиться. Она могла бы сказать что-нибудь вроде «да кто вы такой» или «я не знаю, о чем вы говорите» или просто смерить меня ледяным взглядом.

Но ей было уже все равно. В тот момент никто и ничто на свете ее уже не трогало.

Это было решение, пришедшее не вдруг, не под влиянием минутного приступа отчаяния. Она приняла его осознанно, медленно, но неуклонно идя к нему в течение нескольких лет своей жизни. Самое страшное, что такие рассудочные решения обычно не подлежат пересмотру и неизменно выполняются.

Она задумчиво взглянула на меня, но ничего не сказала.

– Может, расскажете, отчего вы это? – предложил я. – Какая вам разница, узнаю я или нет?

Она наклонила голову как бы в знак согласия.

– Все очень просто, – произнесла она. – Так будет лучше.

– Что за ерунда! – горячо запротестовал я. – Вы абсолютно не правы.

Она словно не слышала, сохраняя прежнюю безучастность и спокойствие.

– Я много думала об этом. Это самый лучший выход. Легко, быстро… И – удобно для всех.

По последней фразе женщины я понял, что она получила «хорошее воспитание». Ей с детства внушали, что «думать о ближнем» – ее главный долг.

– А что будет… потом? – спросил я.

– Придется рискнуть.

– Вы верите в существование рая и ада? – заинтересовался я.

– Боюсь, что верю, – с усилием призналась она. – Совсем ничего – слишком хорошо для правды. Просто уснуть и больше не просыпаться – вот чего бы мне хотелось.

Она мечтательно прикрыла глаза.

– Какой рисунок был на обоях в вашей детской?

Она вздрогнула.

– Бледно-лиловые ирисы… Как вы догадались, что я думаю именно о них?

 

– Я умею читать чужие мысли. Как вы в детстве представляли себе рай?

– Зеленая лужайка, на ней овцы, пастух… Знаете это стихотворение?

– Кто вам его читал? Мама или няня?

– Няня. – На ее лице промелькнула тень улыбки. – Знаете, я никогда в жизни не видела пастуха. Но рядом с нашим домом был луг, где всегда паслись две овечки. – Помедлив, она добавила: – Потом это поле застроили.

«Если бы не застроили, она бы не пришла сюда», – подумал я про себя, а вслух спросил:

– Вы были счастливы в детстве?

– О да. Даже слишком.

– Разве такое возможно?

– Конечно. Понимаете, я и не думала, что такое бывает… Я не была готова…

– Вам, наверное, пришлось многое пережить, – предположил я.

Она отрицательно покачала головой:

– Нет. Не совсем. В том, что произошло со мной, нет ничего необычного. Такие вещи происходят со многими глупыми женщинами. Я не была несчастлива. Я была глупа. Всего-то. А в мире недостаточно места для стольких дур.

– О господи! – воскликнул я. – Послушайте, что я вам скажу. Я тоже сидел на этой скамейке и думал, что жизнь моя кончена. Мне знакомо черное отчаяние, когда кажется, что иного выхода нет. Но поверьте – это пройдет, как проходит все на свете. Есть только один целитель – время. Так дайте ему шанс.

Я говорил с жаром и убеждением, но все впустую – моя речь оставила слушательницу равнодушной.

– Вы не понимаете, – устало сказала она, – я раньше тоже так думала. Я пыталась, но ничего не вышло. И теперь я даже этому рада.

– Почему? – удивился я.

– Видите ли, мне трудно вам объяснить, я сама не сразу поняла… Мне сейчас тридцать девять лет, и здоровье у меня превосходное. Я проживу лет до семидесяти, если не дольше. И мне невыносимо сознавать, что придется напрасно провести еще тридцать пять долгих лет.

– Но почему же напрасно? Вот здесь вы и ошибаетесь. Появится кто-нибудь, кто наполнит смыслом ваше существование.

– Вот этого я и боюсь, – подняв на меня глаза, еле слышно прошептала она. – При одной мысли об этом меня охватывает ужас.

– Надо же, какая вы трусиха, – заметил я.

– Да, – будто даже с облегчением согласилась она. – Я всегда была трусихой. Меня всегда удивляло, как окружающие не замечают, что я боюсь собственной тени.

Мы немного помолчали.

– В конце концов, – сказала она, – тут нет ничего удивительного. Обжегшись на молоке, дуешь на воду.

– Так, значит, вы боитесь своего счастья, – пробормотал я себе под нос.

Диагноз не был таким странным, каким мог показаться на первый взгляд. Я кое-что смыслю в нервных расстройствах. Трое из моих друзей были контужены на войне. Что такое физическое увечье, я испытал на себе. Я знаю, что бывают и душевные увечья. После лечения ущербность внешне не заметна, но она присутствует. У человека есть лишь один изъян, но он все равно калека. Признаться, я слегка лукавил, обещая, что время ее исцелит, – ведь душевные раны не излечиваются.

– Ну хорошо, – продолжал я, – но ведь то, что вы задумали, гораздо страшнее.

В первый раз мне, кажется, удалось слегка задеть собеседницу за живое.

– Нет! – воскликнула она. – Когда ждешь повторения пережитого кошмара – это одно. Неизвестность – совсем другое. Она притягивает. В ней есть что-то от авантюры. В конце концов, смерть может оказаться чем угодно.

Слово, которого мы, будто сговорившись, до сих пор избегали, впервые было произнесено. Смерть…

– Как вы догадались, что я хочу?.. – запоздало удивилась она.

– Точно объяснить не могу, – признался я. – Я сам испытывал подобное.

– А-а. Понятно.

В этот момент, наблюдая безразличие, с которым она восприняла мои слова, я дал себе слово опекать ее, сделать для нее все, что в моих силах. Видите ли, я до смерти устал от сердобольных женщин, стремящихся своей заботой облегчить мои муки. Я нуждался – хотя и не сознавал этого – в ком-то, кому была необходима моя забота. Я хотел отдавать, а не получать.

Селия же не думала, да и не могла бы меня пожалеть. Пройдя через жестокие страдания, оставившие глубокие горестные складки у ее губ, она не имела больше жалости ни к себе, ни к другим. По ее признанию, всю свою жалость она растратила впустую, из-за собственной глупости. Мои несчастья она воспринимала лишь как причину, благодаря которой я разгадал ее планы. Я также сообразил, что Селия живет в мире своего детства, пробудившегося в ее воображении. Там она искала спасения от беспощадности мира настоящего. Ее апатия породила во мне жажду деятельности. Она оказалась как раз тем человеком, которого я искал в течение последних десяти лет. Она словно бросила мне призыв к действию – и я ему внял.

Итак, я начал действовать. Больше всего я боялся оставить ее одну и прилип к ней как банный лист. В город мы возвращались вместе, причем по дороге Селия не выказала ни тени раздражения моей навязчивостью – для этого у нее было достаточно благоразумия. Она понимала, что я не отстану и сейчас ей все равно не удастся свести счеты с жизнью. Но мне было ясно без слов, что она не отказалась от своего намерения, а лишь решила подождать удобного случая.

Я не стану погружаться в описание старинного испанского городка, нашего совместного ужина или рассказывать, как я тайно перебрался из своей гостиницы в ту, где жила Селия, – все это несущественные мелочи. Главным же являлось то, что я должен был находиться рядом до тех пор, пока она не очнется и не капитулирует.

После ужина, когда она поднялась из-за стола, собираясь идти к себе в номер, я сказал:

– У вас есть десять минут. Ровно через десять минут я к вам приду.

Зная, что ее номер находится на четвертом этаже, я не рискнул дать ей больше времени. Вдруг она, несмотря на свое хорошее воспитание и принцип самоотречения, проявит крайний эгоизм и выпрыгнет из окна, не испугавшись обеспокоить тем самым администрацию?

Через десять минут я вошел в ее номер. Селия сидела на разобранной постели, прямая, с зачесанными назад золотистыми волосами. Сомневаюсь, что она была удивлена. Соображения гостиничного персонала меня не заботили. Если они знали, что я вошел к ней в десять часов вечера, а вышел в семь утра, то, конечно, они все подумали одно и то же. Но ради спасения человеческой жизни я готов был пожертвовать репутацией.

Я уселся к ней на постель, и мы стали разговаривать.

Мы проговорили всю ночь напролет.

Подобное происходило со мной впервые.

Я не спрашивал ее о неприятностях. Вместо этого мы начали с самого начала: бледно-лиловые ирисы на обоях детской, овечки на лугу за железной дорогой, запах первоцвета…

Спустя некоторое время я уже только слушал. Я перестал для нее существовать как собеседник, превратившись в живую звукозаписывающую машину, фиксирующую ее речь.

Она говорила так, как человек говорит сам с собой или – с Богом. Ровным бесцветным голосом она рассказывала о том, что случалось в ее жизни, безо всякой связи переходя от одного события к другому. Все эти разрозненные события были объединены лишь тем, что именно они запомнились Селии.

Память делает необъяснимый выбор, определяя, что оставить на хранение, а что – выбросить за ненадобностью. Отчего-то не верится, что выбора вовсе никакого нет. Попробуйте вспомнить что-нибудь из того времени, когда вам было лет пять или шесть. Вы назовете пять или шесть фактов, не больше. Возможно, они не были так уж существенны, но остались у вас в памяти. Почему?

В ту ночь я слушал Селию, и мне казалось, что я смотрю на нее как бы изнутри, что по отношению к ней я – Бог. И в дальнейшем я и собираюсь придерживаться этой точки зрения.

Селия говорила обо всем подряд, о том, что было для нее важно и не важно. Она не пыталась выстроить свой рассказ вокруг какого-либо сюжета. Но мне это было необходимо! Я, кажется, различал некий невидимый ей план.

В семь часов утра я покинул ее. Отвернувшись к стене, она спала, как ребенок. Опасность миновала. Я словно взвалил на свои плечи тяжесть, лежавшую до того на ее плечах.

Днем я отвез ее на пристань и посадил на пароход. И вот тут-то произошло самое главное… Хотя, возможно, я ошибаюсь. Возможно, ничего особенного не произошло…

В любом случае здесь я не стану этого описывать. Я хочу пока побыть Богом и посмотреть, получится ли у меня портрет Селии. Портрет в четырех измерениях – ведь литературные герои в отличие от моделей художника существуют не только в пространстве, но и во времени.

Книга вторая
Холст

Установите мольберт.

Сегодня мы будем работать с рукой.


I. Дома

1

Селия лежала в кроватке и слипающимися глазами рассматривала бледно-лиловые ирисы на обоях детской. Она чувствовала себя абсолютно счастливой.

За ширмой, стоявшей в ногах ее кроватки, няня при свете настольной лампы читала Библию. Ширму ставили специально, чтобы свет не мешал девочке спать. У няни была особенная лампа: медная и тяжелая, с абажуром розового фарфора. За тем, чтобы от нее не воняло керосином, следила горничная Сюзанна – высокая крупная девушка с локтями цвета сырой баранины. Сюзанна была хорошей горничной, но иногда излишне суетливой. Когда она начинала суетиться, то неизменно роняла или смахивала что-нибудь на пол.

Из-за ширмы доносился еле слышный шепот: няня бубнила себе под нос во время чтения. Этот звук усыплял Селию, веки смежались…

Дверь отворилась, и вошла Сюзанна с подносом. Она старалась ступать бесшумно, но ее туфли ужасно визжали и скрипели.

– Простите, няня, я задержала ваш ужин, – сказала Сюзанна вполголоса.

– Тсс… – зашипела няня, – девочка уже спит.

– Да ее пушкой не разбудишь, – ответствовала горничная, с тяжелым и шумным сопением заглядывая за ширму. – Какая она милашка, правда? Моя маленькая племянница с ней не сравнится.

Сюзанна попятилась назад и толкнула столик. Чайная ложка со звоном упала на пол.

– Сюзанна, дорогая, нельзя ли осторожнее? – с мягким упреком попросила няня.

– Но я же нечаянно, – скорбно прогнусавила горничная.

Она вышла из комнаты на цыпочках, отчего ее туфли заскрипели еще громче.

– Няня, – позвала Селия.

– Что, моя дорогая? Что такое?

– Я не сплю, няня.

Няня будто не поняла намека.

– Нет, дорогая.

Пауза.

– Няня?

– Что, мое золотце?

– А что у тебя на ужин?

– Вареная рыба и пирог с патокой.

– О-о! – восторженно протянула Селия.

С минуту ничего не происходило. Потом из-за ширмы появилась няня – маленькая седая женщина в батистовом чепце, завязанном под подбородком. В руке она держала вилку с крохотным кусочком пирога.

– Если только ты обещаешь быть хорошей девочкой и быстро заснуть.

– Да!

Какое наслаждение! Кусочек пирога с патокой был у Селии на языке. Невероятно вкусно.

Няня исчезла за ширмой. Проглотив угощение, Селия отвернулась к стене и свернулась калачиком. Ирисы на обоях танцевали в отблесках каминного огня. Из-за ширмы доносилось усыпляющее бормотание и шелест. Довольная и умиротворенная, Селия уснула.

2

Селии исполнилось три года. По случаю дня ее рождения все пили в саду чай с эклерами. Селия съела один эклер, а ее брат Сирил – три. Сирил был уже большим одиннадцатилетним мальчиком. Он хотел взять еще одно пирожное, но мама сказала:

– Нет, Сирил, тебе хватит.

– Почему, почему, почему? – как всегда, захныкал Сирил.

Крошечный красный паучок пробежал через стол по белой скатерти.

– Смотрите, – сказала мама, – это счастливый паучок! Он пришел на день рождения к Селии. Значит, ей скоро повезет.

Селия сразу почувствовала себя центром внимания и очень важной персоной. Сирил, перестав клянчить эклер, спросил:

– Ма, а почему пауки приносят счастье?

Наконец Сирил ушел, и Селия осталась одна с мамой. Мама сидела напротив и улыбалась ей. Так ласково улыбаться умела только мама.

– Мамочка, расскажи сказку, – попросила Селия.

Селия обожала мамины сказки – это не были сказки о Золушке, Красной Шапочке или Мальчике-с-пальчик, которыми взрослые обыкновенно пичкают детей. Правда, няня иногда рассказывала об Иосифе и его братьях и Моисее в пустыне. Еще реже – о приключениях детей капитана Стреттона в Индии. Но мама!

Мама умела сочинять сказки о детях, принцессах, мышах, цветах, лошадях, фруктах – обо всем на свете! Единственным, что не нравилось Селии, было то, что мама никогда не рассказывала одну сказку два раза. Она говорила, что забывает их (этого Селия совсем не могла понять).

– Хорошо, – согласилась мама, – о чем?

От предвкушения восторга Селия затаила дыхание.

– О Светлоглазке, Длиннохвостике и сыре.

– Ну нет. Эту я уже не помню. Сегодня у нас будет новая сказка…

 

Мамины карие глаза задумчиво смотрели на Селию, нежное удлиненное лицо было очень серьезным, точеные ноздри тонкого носа подрагивали.

– Сказка о Любопытной Свечке, – объявила она наконец, выходя из задумчивости.

– Ах! – Какое волшебное название – сказка о Любопытной Свечке!

3

Селия была очень серьезной девочкой. Она много думала о Боге и старалась хорошо себя вести, чтобы Бог забрал ее на небо. Если она находила камешек – «куриный глаз», который исполняет желания, то всегда загадывала попасть в рай. Иногда Селии казалось, что она слишком любит земные удовольствия – а это большой грех, – и ее охватывал ужас. Такое случалось, например, когда Селию переодевали к обеду в блестящее муслиновое платье с золотым кушаком.

Но в общем Селия была довольна собой. Она была в числе избранных. Она была спасена.

Однако участь родных вызывала у нее мучительные сомнения и беспокойство. Селия не была уверена даже в маме. Что, если мама не попадет на небо? Жуткая, невыносимая мысль.

Все знали, что играть по воскресеньям в крокет или на фортепьяно (если только не псалмы во славу Господа) – грех. Селия предпочла бы умереть мученической смертью, чем дотронуться до крокетного молотка в воскресенье, хотя с удовольствием лупила по шарам в другие дни. Но мама и папа играли в крокет в воскресенье. К тому же папа играл на фортепьяно и распевал песенки про то, как «мистер Си, вернувшись из Нанси, узнал, что миссис Си уехала в Арси». Ничего себе Псалтырь!

Все это ужасно тревожило Селию. Она решила спросить няню. Няня, честная, набожная женщина, даже слегка растерялась.

– Родители есть родители, – сказала она, – все, что они делают, правильно. Ты не должна осуждать их.

– Но крокет по воскресеньям – это грех.

– Да. Этот день нужно посвящать Господу.

– И что же… Но тогда…

– Рано тебе еще задумываться о таких вещах, детка. Просто продолжай исполнять свой долг.

И Селия, как и прежде, наотрез отказывалась, когда в воскресенье папа совал ей в руки молоток, предлагая хоть разочек ударить по шару.

– Но почему? – удивлялся он.

Однажды мама догадалась.

– Это все няня. Наверно, она ей сказала, что это нехорошо, – тихо зашептала она папе. И, обернувшись к Селии, произнесла уже громче: – Ничего, детка, не играй, если не хочешь.

Но иногда мама принималась ласково убеждать дочь:

– Знаешь, детка, Господь сотворил для нас этот прекрасный мир, и Он хочет, чтобы мы были счастливы, живя в нем. Воскресенье – это особый день, который мы проводим по-особому. В воскресенье нельзя работать и заставлять выполнять работу других людей, слуг например. Но развлекаться – это разрешается.

Но как бы Селия ни любила маму, ее уговоры не действовали. Раз няня говорит, что это грех, значит, так оно и есть.

И все же за маму волноваться она перестала. У мамы над кроватью висело изображение святого Франциска, а на тумбочке лежала книга под названием «Как мы должны почитать Иисуса Христа». Может быть, Господь, надеялась Селия, не замечает, как мама играет в крокет в Его день.

Папа же причинял девочке массу страданий. Он часто богохульничал. Как-то раз за обедом он рассказал смешной анекдот о викарии и епископе. Селия не смеялась – ей было страшно.

В конце концов Селия не выдержала и, однажды расплакавшись, призналась в своих ужасных опасениях маме на ушко.

– Ну что ты, деточка! Папа – очень хороший человек и верующий. Каждый вечер перед сном он молится на коленях, совсем как ребенок. Он один из лучших людей на земле.

– Он смеется над священниками, и играет в игры по воскресеньям, и поет песни. Я боюсь, что он будет гореть в адском пламени, – всхлипывала Селия.

– Какая ерунда! Что ты вообще понимаешь в таких вещах, как адское пламя? – возмутилась мама.

– Это место, где жарятся грешники.

– Да кто тебя запугал?

– Никто, – удивилась Селия. – Я туда и не попаду. Я буду хорошей и полечу на небо. Но, – ее губы задрожали, – я хочу, чтобы папа тоже был в раю.

И потом мама долго говорила о Боге, о его любви и милосердии и о том, что Он никогда не позволит жарить людей на костре.

И опять Селия не поверила. Она знала, что есть ад и есть рай, есть праведники и есть грешники. Если бы только она была точно уверена насчет папы!

Конечно, рай и ад существуют. Для Селии это было так же очевидно, как и то, что нужно мыть за ушами и говорить «спасибо» и «пожалуйста».

4

Селия часто видела сны. Некоторые сны были смешные и странные – в них перепутывалось все, что случалось на самом деле. Но иногда Селии снились особенно чудесные сны о знакомых ей местах, с которыми происходили невероятные превращения. Такие сны нравились ей больше всего.

За железнодорожной станцией начиналось поле. По-настоящему его пересекала железная дорога, но во сне вместо нее была река, убегающая в лес. По берегам росли желтые первоцветы. И каждый раз, видя во сне сверкающую голубую ленту и цветы, Селия испытывала приятное удивление:

– Надо же, а я думала, здесь железная дорога.

Еще был сон о том, что за их садом нет этого уродливого дома из красного кирпича, а тоже начинается поле. Но в самом увлекательном сне Селия видела потайные комнаты в своем собственном доме. Иногда, чтобы попасть в такую комнату, требовалось пройти через кладовую, иногда – через папин кабинет. Комнаты были всякий раз новые, но в то же время как будто прежние, так что Селия узнавала их, когда ей опять снился этот сон. И всякий раз, обнаружив потайную комнату, она приходила в восторг.

Еще был кошмар – про Стрелка, в напудренном парике и красно-синей униформе. Самое жуткое, что у него выше локтя не было рук – одни обрубки. Увидев его, Селия с визгом просыпалась и тотчас оказывалась в своей комнате, где была няня, где было все хорошо. Селия боялась Стрелка вовсе не потому, что он мог застрелить ее, – Стрелок не носил ружья. Но выражение его каменного лица и неподвижных, с металлическим блеском глаз было до того зловещим, что он представлялся Селии воплощением самого ужаса.

Еще Селия обожала мечтать. Никто и не догадывался, что на прогулке она не просто бредет по дороге, а скачет на белой верховой лошади. (Имея смутное представление о верховых лошадях, она воображала некое животное величиной со слона.) Балансируя на узком кирпичном бордюрчике у огуречной теплицы, Селия на самом деле шла по краю обрыва над бездонной пропастью. Она могла быть принцессой, герцогиней, нищенкой или прислугой. Селия постоянно пребывала в своих выдуманных мирах, и взрослые считали ее «хорошей девочкой», потому что она всегда тихо играла сама где-нибудь в уголке, не надоедая им просьбами. В куклы Селия играла неохотно и только из чувства долга, то есть когда предлагала няня.

– Такая хорошая девочка, – говорила няня. – У нее, правда, совсем нет фантазии, но что поделать – нельзя же иметь все сразу. Вот мастер Томми – старший сын капитана Стреттона – тот просто изводил меня вопросами.

Селия редко спрашивала о чем-либо старших. Все интересное заключалось внутри, в ней самой, а внешний мир не возбуждал ее любопытства.

5

После одного случая в апреле Селия стала бояться всего на свете.

Они с няней отправились за первоцветами. День был чудесный: солнце припекало, в ярко-голубом небе плыли редкие облачка. Они прошли вдоль железной дороги (там во сне текла река), поднялись на холм, где была небольшая рощица и желтел ковер из первоцветов. Первоцветы чудесно пахли – их аромат слабо отдавал лимоном. Селия очень любила этот запах. Нарвав уже по охапке цветов, они все не могли остановиться.

И вдруг (как в ночном кошмаре про Стрелка) в роще раздался грубый хриплый голос:

– Эй, вы! Что это вы здесь делаете?

Голос принадлежал большому краснолицему человеку в бриджах. Он злобно пялился на них.

– Это частное владение. Посторонним сюда вход воспрещен!

– Простите, я не знала, – сказала няня.

– Убирайтесь отсюда! Немедленно!

И когда они пошли прочь, страшный голос несся им вслед:

– Если через три минуты вы не уберетесь из леса, я вас заживо сварю!

Селия бежала, спотыкаясь и таща за руку упирающуюся старушку-няню. Почему няня не торопится? Он же поймает их. Они будут вариться в огромном котле! Селия задыхалась и дрожала от ужаса. Он приближается, сейчас он их схватит – и сварит… Она почти теряла сознание. Быстрее же!

Наконец они вышли на дорогу. Из груди Селии вырвался глубокий вздох.

– Все, теперь не поймает, – пробормотала она.

Няня с изумлением смотрела на девочку, пораженная мертвенной бледностью ее лица.

– Что с тобой, детка? Неужели ты испугалась этого человека? Поверила, что он нас сварит? Но он же пошутил! Разве ты не поняла?

Селия, как и все дети бессильная перед обманом взрослых, покорно согласилась:

– Да, няня, он пошутил.

Но еще долго она не могла оправиться от страха, и этот эпизод навсегда врезался ей в память. Она знала, что это была не шутка.