3 książki za 35 oszczędź od 50%

Бремя любви

Tekst
1
Recenzje
Przeczytaj fragment
Oznacz jako przeczytane
Бремя любви
Czcionka:Mniejsze АаWiększe Aa

Ибо иго Мое благо,

и бремя Мое легко.

Мф.: 2: 30

© Перевод. ООО «Центрполиграф», 2017

© Издание на русском языке, оформление ООО «Издательство «Эксмо», 2018

* * *

Пролог

В церкви было холодно. Стоял октябрь, и еще не топили. Снаружи блеклое солнце вселяло надежду на тепло, но здесь, среди холодного серого камня, ощущалась лишь сырость, напоминавшая о близкой зиме.

Лаура стояла между торжественной, с накрахмаленными воротником и манжетами няней и мистером Хенсоном, священником. Викарий слег с гриппом. Мистер Хенсон был молод, худ, с выступающим кадыком, и говорил высоким гнусавым голосом.

Миссис Фрэнклин, слабая и прелестная, опиралась на руку мужа. Он же стоял очень прямо и выглядел серьезным. Рождение второй дочери не облегчило его горя после смерти Чарльза. Он так хотел сына. Но теперь, судя по тому, что сказал ему врач, сына у него не будет.

Он перевел взгляд с Лауры на малышку, безмятежно гукающую на руках няни.

Две дочери… Лаура, конечно, славная девочка и очень ему дорога. Да и новорожденная – прекрасный ребенок, но мужчина всегда хочет сына.

А Чарльз, его белокурый мальчуган, который имел обыкновение запрокидывать голову, когда смеялся, был таким красивым, живым и умным ребенком. Очень необычным мальчиком. Если уж кому-то из его детей было суждено умереть, как жаль, что это оказалась не Лаура…

Он вдруг встретился взглядом со старшей дочерью. Ее глаза на бледном личике казались огромными и трагичными. Лицо Фрэнклина залила краска стыда. О чем он только думает? Вдруг девочка догадалась о его мыслях? Разумеется, он любил Лауру, только… только она никогда не сможет заменить ему Чарльза.

Опираясь на руку мужа, полузакрыв глаза, Анжела Фрэнклин думала: «Мой мальчик, мой дорогой прелестный мальчик… Не могу в это поверить. Ну почему эта участь постигла не Лауру?»

Она не испытывала чувства вины от того, что ей приходят в голову такие мысли. Она была безжалостнее и искреннее мужа и, следуя природным инстинктам, признавала очевидный факт, что ее второй ребенок, дочь, никогда не была и не будет ей так дорога, как первенец. Лаура, в противоположность Чарльзу, была удручающе спокойным и примерным ребенком, не доставляющим беспокойства, но лишенным – как бы это сказать? – индивидуальности.

Анжела вновь подумала: «Никто никогда не возместит мне потерю Чарльза». Она почувствовала, как муж сжал ее руку, и открыла глаза. Надо было следить за обрядом. Но какой же неприятный голос у несчастного мистера Хенсона!

Анжела со снисходительной полуулыбкой смотрела на младенца на руках у няни. Какие высокие слова в честь такого крохотного существа.

Ресницы спавшей девочки затрепетали, она открыла глаза, ослепительно-голубые, как у Чарльза, и радостно загулила.

«А ведь у нее улыбка Чарльза», – подумала Анжела, ощутив прилив материнской любви. Ведь это же собственное дитя, ее очаровательная крошка! И впервые смерть Чарльза отошла в прошлое.

Анжела поймала грустный взгляд темных глаз Лауры. «О чем, интересно, девочка думает?» – мелькнула у нее мысль.

Няня тоже обратила внимание, как прямо стоит возле нее притихшая Лаура.

«Такая смирная девочка, – подумала она. – По мне, так неестественно смирная и послушная. Поэтому-то ей и внимания мало уделяют, не столько, сколько следовало бы».

Его преподобие Юстас Хенсон приближался к ответственному моменту, который всегда его пугал. Ему нечасто приходилось совершать обряд крещения. Как жаль, что здесь нет викария. Он с одобрением отметил серьезное выражение глаз и лица Лауры. Какая воспитанная девочка. Интересно, о чем она думает?

Но об этом не знали ни он, ни няня, ни Артур и Анжела Фрэнклины.

Как несправедливо…

Ее мама любит маленькую сестренку так же, как любила Чарльза.

Но это же несправедливо…

Как же она ненавидит этого ребенка! Ненавидит, ненавидит!

«Я хочу, чтобы она умерла».

Лаура стояла возле купели. Торжественные слова обряда крещения звучали у нее в ушах, но их заглушала назойливая мысль: «Я хочу, чтобы она умерла».

Она почувствовала толчок. Няня протягивала ей ребенка, прошептав:

– Возьми ее, передай священнику. Смотри, осторожней.

– Знаю, – шепнула в ответ Лаура.

И вот крохотная сестренка у нее на руках. Лаура взглянула на нее и подумала: «Что, если я разведу руки и дам ей упасть на каменный пол? Убьет это ее?»

Она заколебалась, и момент был упущен. Ребенка уже подхватили несколько неуверенные руки его преподобия Юстаса Хенсона, которому не хватало опыта викария. Он спрашивал и повторял имена Лауры, Ширли, Маргарет, Эвелин… Вода стекала со лба малышки. Она не плакала, только еще веселее гулила. Священник робко, внутренне сжавшись, поцеловал лобик ребенка – так всегда делал викарий – и с облегчением вернул ребенка няне.

Обряд крещения был окончен.

Часть первая
Лаура – 1929

Глава 1

1

Под внешним спокойствием в душе Лауры, стоявшей у купели, нарастало чувство обиды и горечи.

С тех пор как умер Чарльз, она жила надеждой… Хотя девочка и грустила по поводу его смерти (брата она очень любила), робкая надежда стать любимой дочерью затмила горе. Другое дело, когда Чарльз был жив. С его красотой, обаянием, веселым беззаботным нравом, вся любовь доставалась ему. Лаура считала это вполне естественным и справедливым. Сама она всегда была тихой и скучной, вторым, часто нежеланным ребенком, который появился слишком быстро после первого. И отец, и мать были добры к ней, ласковы, но любили они Чарльза.

Однажды она услышала, как мать делилась с подругой:

– Лаура, конечно, дорога нам, но она такой неинтересный ребенок!

С отчаянием человека, которому не на что надеяться, Лаура смирилась со справедливостью этих слов. Да, она неинтересный ребенок. Маленькая, бледная, волосы у нее не вьются, и все, что она говорит, не вызывает у людей смеха, тогда как, бывало, все смеялись над словами Чарльза. Она хорошая, послушная девочка, не доставляет никому хлопот, но она ничем не примечательная личность и никогда другой не станет.

Однажды она сказала няне:

– Мама любит Чарльза больше, чем меня…

– Глупости говоришь, – мгновенно отреагировала няня. – Это совершеннейшая неправда. Твоя мама любит обоих детей одинаково. И всегда к ним справедлива. Все матери любят своих детей в равной мере.

– А кошки – нет, – заметила Лаура, вспомнив недавнее появление котят.

– Кошки – другое дело. Они животные, – пояснила няня. – Во всяком случае, – добавила она, несколько умаляя бесхитростность своего прежнего высказывания, – помни: тебя любит Бог.

Лаура была согласна с этим авторитетным суждением. Бог, конечно, ее любит, но это ведь его обязанность. Хотя, наверное, даже Бог любит Чарльза больше… Потому что создавать Чарльза ему было намного интереснее, чем ее, Лауру.

«Но я-то могу любить себя, – утешилась она, поразмыслив, – и больше, чем Чарльз, мама, папа и другие».

После этого Лаура стала еще бледнее и тише, еще незаметнее, чем прежде. И такой послушной и примерной, что даже няне было не по себе. Она поделилась с горничной своим страхом, что Лауру Господь может «прибрать» еще в детстве.

Но умер все-таки Чарльз, а не Лаура.

2

– Почему вы не заведете ребенку собаку? – неожиданно спросил отца Лауры его ближайший друг мистер Болдок.

Вопрос озадачил Артура Фрэнклина. К тому же он был задан в самый разгар их горячего спора по поводу значения Реформации.

– Какому ребенку? – недоуменно спросил он.

Мистер Болдок кивнул большой головой в сторону Лауры, сосредоточенно занятой игрой. Она кружила на воображаемом велосипеде по газону, то появляясь из-за деревьев, то вновь скрываясь за ними. Все движения ее были осторожны, ни о какой опасности или несчастном случае не могло быть и речи. Лаура была очень осмотрительным ребенком.

– С какой стати! – воскликнул мистер Фрэнклин. – От собак одни неприятности. Влетают в дом с грязными лапами, портят ковры.

– Собака, – провозгласил мистер Болдок менторским тоном, способным вызвать почти у каждого собеседника раздражение, – обладает удивительным свойством повышать самооценку человека. Человеческое существо для собаки – это бог, которого она почитает, и не только почитает, а еще и любит, несмотря на плачевное состояние нашей цивилизации. Имея собаку, человек чувствует себя более значительным и сильным.

– Хм, – усмехнулся мистер Фрэнклин. – И вы считаете это добродетелью?

– Нет, конечно, – ответил мистер Болдок. – Но у меня есть неисправимая слабость – я люблю, когда люди счастливы. Вот и Лауру мне хочется видеть счастливой.

– Лаура совершенно счастлива. К тому же у нее уже есть котенок.

– Ну это совсем не то же самое. И вы, если дадите себе труд подумать, это поймете. Но в том-то и беда, думать вы не желаете. Чего, к примеру, стоят ваши соображения о состоянии экономики в период Реформации! Неужели вы хоть на мгновение могли предположить…

И они снова принялись бурно спорить, получая от этого огромное удовольствие.

Однако в сознании Артура Фрэнклина осталось смутное беспокойство. И вечером, зайдя в комнату жены, где она переодевалась к обеду, он вдруг спросил:

– А с Лаурой все в порядке? Она здорова, счастлива?

Жена удивленно подняла на него голубые глаза, красивые васильковые глаза, такие же, как у их сына Чарльза.

– Дорогой! Ну конечно, с Лаурой все в порядке. У нее даже капризов не бывает, как у большинства детей. Мне никогда не приходится из-за нее нервничать. У нее все хорошо во всех отношениях. Такое счастье! – Но немного погодя, застегнув на шее нитку жемчуга, она вдруг поинтересовалась: – А почему ты спрашиваешь? Что вдруг ты забеспокоился сегодня о Лауре?

 

– Да из-за Болди… с его высказываниями, – уклончиво ответил Артур Фрэнклин.

– Ох уж этот Болди! – усмехнулась миссис Фрэнклин. – Ты же знаешь, какой он. Ему бы только взбаламутить кого-нибудь.

А несколько дней спустя, выходя из столовой после ланча, на который был приглашен мистер Болдок, они повстречали в холле няню. И Анжела Фрэнклин остановила ее и, слегка повысив голос, спросила:

– С мисс Лаурой все нормально? Она здорова, счастлива?

– О да, мэм, – уверенно, но несколько обиженно ответила няня. – Она примерная девочка. Никогда не доставляет беспокойства. Не то что мастер Чарльз.

– А Чарльз вас огорчает, да? – поинтересовался мистер Болдок.

– Чарльз, как и все мальчики, любит пошалить, – почтительно сказала няня. – Он растет, скоро пойдет в школу. В этом возрасте все они непоседы. Вот с пищеварением у него неважно. Много сладостей ест тайком от меня. – Она снисходительно улыбнулась и, покачивая головой, пошла дальше.

– Все равно она его обожает, – заметила Анжела, когда они вошли в гостиную.

– Это и видно, – отозвался мистер Болдок и задумчиво добавил: – Я всегда считал, что женщины дуры.

– Няня совсем не дура.

– Я не о ней говорю.

– Значит, обо мне? – Анжела метнула на него сердитый взгляд.

Впрочем, не очень сердитый, потому что это ведь был Болди, известный своей эксцентричностью. Ему прощалась некоторая грубоватость, одна из его примечательных черт.

– Я думаю написать книгу о проблеме второго ребенка.

– Но неужели вы сторонник единственного ребенка в семье? Я думаю, это неверно во всех отношениях.

– Ну в семье с десятью детьми я вижу большой смысл. Если, конечно, их правильно воспитывают. Когда все имеют домашние обязанности, старшие опекают младших и так далее. То есть если все они – винтики единого семейного механизма. Дети должны быть заняты полезной работой, а не просто существовать. Но в наше время мы, дураки, разъединяем их, каждого суем в свою возрастную группу. И называем это образованием! Тьфу! Совершенно вразлад с природой.

– Ох уж эти ваши теории! – снисходительно заметила Анжела. – Но в чем вы видите проблему второго ребенка?

– Беда в том, – назидательным тоном начал мистер Болдок, – что ко второму ребенку уже совсем другое отношение. Первый – это риск. Это страшно, больно, женщина уверена, что умрет, и ее муж (ну, например, Артур) тоже уверен, что она умрет. А когда все страхи оказываются позади, у вас на руках остается комочек живой плоти, вопящий во все горло, который стоил двум людям жутких мук, чтобы произвести его на свет. Естественно, он очень им дорог. Это новое, удивительное существо – их собственное дитя! А потом, обычно слишком скоро, появляется отпрыск номер два, и история повторяется вновь. Только теперь все не так страшно, а скорее обременительно. И хотя это тоже ваше собственное дитя, новизны уже нет, и не так трудно оно вам досталось, и не таким уж удивительным вам кажется.

Анжела пожала плечами.

– Холостяки знают все, – насмешливо сказала она. – А разве не то же происходит с номером третьим, четвертым и всеми последующими?

– Не совсем… Я заметил, что перед номером третьим обычно бывает интервал. На третьего ребенка решаются потому, что первые два уже становятся самостоятельными и родителям снова хочется иметь малыша. Необъяснимое пристрастие к этим противным маленьким созданиям, но биологически это – здоровый инстинкт. Так оно и идет, рождаются новые дети, добрые и злые, смышленые и тупые, но они разделяются на пары и так или иначе уживаются. И наконец, возникает запоздалый вопрос, кому из них как первенцу незаслуженно уделяется больше внимания.

– И это несправедливо, вы хотите сказать?

– Совершенно верно. Несправедливо, как сама жизнь.

– И что же с этим делать?

– Ничего.

– Болди, тогда я не понимаю, о чем идет речь.

– На днях я уже говорил Артуру, я – мягкосердечный человек. Люблю, когда люди счастливы, и стараюсь хоть немного возместить им то, чего у них нет и не будет, сгладить несправедливость. А если этого не делать… – он на мгновение задумался, – это может оказаться опасным.

3

– Болди иногда такой вздор городит, – задумчиво сказала мужу Анжела, когда их гость ушел.

– Джон Болдок – один из самых передовых ученых нашей страны. – Глаза Артура Фрэнклина насмешливо блеснули.

– О, знаю, – с легким презрением отозвалась Анжела. – Вот если бы он вел речь о римском и греческом праве или о малоизвестных поэтах Елизаветинской эпохи, я бы внимала ему с восторгом. Но что он может знать о детях?

– Абсолютно ничего, как мне кажется. Между прочим, на днях он посоветовал завести Лауре собаку.

– Собаку? Но у нее уже есть котенок.

– Он считает, что это не одно и то же.

– Как странно… Я помню, он говорил, что не любит собак.

– Кажется, да.

– Вот Чарльзу собака, наверное, нужна, – задумчиво сказала Анжела. – Он очень испугался недавно, когда у дома священника к нему кинулись щенки. Плохо, когда мальчик боится собак. А если бы у него была своя, он бы уже привык к ним. И верхом ему надо научиться ездить. Я бы хотела, чтобы у него был пони. Вот только пастбища у нас нет.

– Ну нет, никаких пони. Я боюсь, – возразил Артур.

А в кухне горничная Этель говорила поварихе:

– Этот старик Болдок тоже заметил.

– Что заметил?

– Ну что Лаура – не жилец на этом свете. У нее это прямо на лице написано. И никогда-то она не пошалит. Не то что мастер Чарльз. Вот помяни мое слово, вырасти ей не суждено.

Но умер Чарльз.

Глава 2

1

Чарльз умер от детского паралича. Смерть настигла его в школе. Двое других мальчиков с той же болезнью выздоровели.

Для Анжелы смерть ее дорогого обожаемого сына, такого красивого, живого, была сокрушительным ударом. Здоровье ее серьезно пошатнулось.

Она лежала в затемненной спальне, уставясь в потолок, не в состоянии больше плакать. Муж, Лаура и слуги ходили по притихшему дому на цыпочках. Врач посоветовал Артуру повезти жену за границу.

– Ей необходима другая обстановка, другой воздух. Надо вернуть ее к жизни. Поезжайте куда-нибудь, где хороший воздух, желательно горный. Ну, скажем, в Швейцарию.

Родители уехали, и Лаура осталась под присмотром няни. Ежедневно приходила мисс Уикис, любезная, но нудная гувернантка.

Лауру радовало отсутствие родителей. Формально хозяйкой дома была теперь она. Каждое утро она заказывала поварихе меню на день. Миссис Брайтон, полная добродушная женщина, вносила поправки в сумбурные пожелания Лауры и в конечном счете готовила то, что и собиралась. Что, однако, не умаляло у Лауры чувства собственной значимости. Она не очень скучала по родителям и строила в своем воображении сцену их встречи.

Ужасно, что Чарльз умер. Родители, конечно, любили его больше, чем ее, но Лаура не оспаривала справедливости этого. Однако теперь… теперь-то она займет место Чарльза в его королевстве. Теперь она – единственный ребенок у родителей, и все их надежды и вся любовь сосредоточатся на ней. Она представила себе их возвращение, раскрытые объятия матери. «Лаура, моя дорогая девочка, теперь ты у меня одна на всем свете», – слышала она ее слова, рисуя в воображении трогательные сцены. Сцены, на которые в действительности вряд ли были способны Анжела и Артур Фрэнклины. Но для Лауры они были полны экспрессии и тепла, и она постепенно так уверовала в них, будто они уже произошли.

Однажды она шла по деревенской улице, репетируя воображаемый разговор: шевелила бровями, покачивала головой, бормотала какие-то слова. И так была увлечена этой эмоциональной игрой, что не заметила мистера Болдока, который шел ей навстречу из деревни, толкая перед собой установленную на колеса садовую корзину с покупками.

– Привет, молодая леди.

Лаура испуганно остановилась и покраснела, грубо вырванная из драматической ситуации, в которой отвергала предложение виконта выйти за него замуж, потому что ее мама ослепла. («Я никогда не выйду замуж. Моя мама для меня – все».)

– Родители еще не вернулись?

– Нет. Приедут дней через десять, не раньше.

– Понятно. Не хочешь ли выпить со мной чаю?

– О да!

Лаура была горда и взволнованна. Мистер Болдок, профессор университета, находившегося в четырнадцати милях отсюда, имел в деревне небольшой домик, где проводил отпуска, а иногда и выходные дни. Он не признавал светских манер и обычно довольно невежливо отказывался от неоднократных приглашений четы Белбури, чем несказанно их обижал. Единственным человеком, с кем его связывала многолетняя дружба, был Артур Фрэнклин. Джон Болдок не отличался приветливостью и к своим ученикам относился с такой беспощадной иронией, что только наиболее способным удавалось достичь признания. Остальные прозябали в неизвестности. У него было несколько крупных работ, посвященных малоизвестным периодам истории, написанных таким малодоступным языком, что только немногие читатели понимали, о чем идет речь. Робкие просьбы издателей писать более понятно были жестоко осмеяны. Мистер Болдок заявил, что только те, кто способен оценить его труды, достойны быть его читателями. С женщинами он бывал особенно груб. Но они, им очарованные, готовы были вновь и вновь терпеть его хамство. Он был человеком чудовищных предрассудков и нетерпимого высокомерия, но за его принципами неожиданно открывалось удивительно доброе сердце.

Лаура знала, что это большая честь – быть приглашенной к мистеру Болдоку на чай, и соответственно подготовилась. Пришла тщательно одетая, умытая и причесанная, но с некоторым страхом в душе, потому что мистер Болдок всегда вызывал тревожные чувства.

Экономка мистера Болдока провела Лауру в библиотеку. Он поднял голову и уставился на нее:

– Привет. Что ты здесь делаешь?

– Вы пригласили меня на чай, – сказала Лаура.

Мистер Болдок задумчиво на нее поглядел. Лаура смотрела на него серьезно, почтительно, умело скрывая внутреннюю неуверенность.

– Да, пригласил, – пробормотал мистер Болдок, потирая нос. – Гм… Верно, пригласил. Не знаю только зачем. Ну тогда присаживайся.

– А где? – спросила Лаура.

Вопрос был по существу. Библиотека до потолка была уставлена полками, забитыми книгами. Но многим места на полках не нашлось, и они кучами лежали на полу, столах и креслах.

– Придется нам что-то придумать, – недовольно сказал мистер Болдок.

Он подошел к одному из кресел, менее других заваленному книгами, и, покряхтывая и пыхтя, переложил две охапки на пол.

– Ну вот тебе и место, – отряхивая с рук пыль, сказал он и громко чихнул.

– Разве здесь никогда не убирают пыль? – степенно усевшись, спросила Лаура.

– Ну если только им жизнь не дорога. Приходится вести постоянную борьбу. Женщины так и норовят ввалиться сюда с огромной желтой метелкой и банками какой-то жирной дряни, воняющей скипидаром, а то и чем-то похуже. Собирают все мои книги в стопки по размеру, не заботясь о содержании. Потом запускают какуюто зловещую машину, которая гудит и хрипит, и, довольные, уходят, оставив все в таком состоянии, что потом месяц не найдешь нужной книги. Ох уж эти женщины! О чем только Господь думал, создавая женщину! Наверное, решил, что Адам слишком зазнался, много о себе возомнил – ну как же, хозяин Вселенной, дает имена животным и все такое прочее. Вот Господь и подумал, что пора сбить с него спесь. Наверное, Он был прав. Но создавать женщину – это уж слишком! И чем же все это кончилось для бедняги Адама? Погряз в первородном грехе!

– Мне очень жаль, – извиняющимся голосом сказала Лаура.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Жаль, что вы так относитесь к женщинам. Я ведь тоже женщина.

– Нет еще, слава богу. До этого еще далеко. Конечно, это неизбежно, но не стоит раньше времени думать о таких неприятных вещах. Между прочим, на самом-то деле я не забыл, что ты придешь ко мне сегодня на чай. Все время помнил. Просто по некоторым соображениям притворился, что забыл.

– По каким соображениям?

– Ну… – Мистер Болдок снова потер нос. – Во-первых, мне хотелось услышать, что ты на это скажешь. – Он одобрительно покивал. – Ты выдержала испытание очень хорошо. По-настоящему хорошо.

Лаура смотрела на него, ничего не понимая.

– Но у меня была и другая цель. Если мы с тобой собираемся стать друзьями, а дело, похоже, идет к этому, то тебе придется принимать меня таким, какой я есть – грубый, нелюбезный старый скряга. Понимаешь? От меня бесполезно ждать красивых слов: «Деточка, как я рад тебя видеть! С нетерпением ждал твоего прихода».

Мистер Болдок произнес эти фразы высоким фальцетом с нескрываемым презрением. По серьезному лицу Лауры пробежала улыбка.

 

– Это было бы смешно, – сказала она.

– Конечно. Очень смешно.

Лаура вновь посерьезнела. Пристально посмотрела на мистера Болдока и спросила:

– Вы думаете, мы станем друзьями?

– Если мы оба этого захотим. А тебе такая идея нравится?

Лаура задумалась.

– Мне это кажется немного странным, – с сомнением сказала она. – Друзьями обычно бывают дети, которые приходят к тебе поиграть.

– Не жди, что я буду водить с тобой хороводы. Как это?.. «Как у наших у ворот завели мы хоровод…»

– Но это же только для маленьких, – с упреком сказала Лаура.

– Наша дружба будет строиться на интеллектуальной основе, – пояснил мистер Болдок.

– Я не совсем понимаю, что это значит, но мне нравится, как звучит, – одобрительно заметила Лаура.

– Это значит, что во время наших встреч мы будем говорить на темы, которые интересны нам обоим.

– На какие темы?

– Ну, например, о еде. Я люблю поесть, и ты, наверное, тоже. Но поскольку мне шестьдесят, а тебе… Сколько? Десять? Значит, наши представления о еде будут разными, а это уже интересно. Поговорим и о других вещах – про краски, цветы, животных, об английской истории.

– Например, про жен Генриха Восьмого, да?

– Совершенно верно. Стоит упомянуть Генриха Восьмого, как восемь человек из десяти тут же зададут тебе вопрос о его женах. Это оскорбительно для человека, которого называли самым красивым принцем в христианском мире. Он был выдающимся по своей ловкости политиком, и помнить его только по его матримониальным попыткам получить наследника по мужской линии крайне несправедливо. Его жены с точки зрения истории не имеют ровным счетом никакого значения.

– А я думаю, его жены имели большое значение.

– Ну вот тебе и дискуссия! – воскликнул мистер Болдок.

– Мне хотелось бы быть Джейн Сеймур.

– Почему именно ею?

– Она умерла, – в каком экстазе произнесла Лаура.

– Но и Нэн Буллен [1], и Катерина Говард тоже умерли.

– Их казнили. А Джейн была замужем только год. Родила ребенка и умерла. И все ее очень жалели.

– Ну что ж, это уже точка зрения. Пойдем-ка в другую комнату, посмотрим, что у нас есть к чаю.

2

– Какой замечательный чай! – восхищенно воскликнула Лаура. Она обвела взглядом булочки с изюмом, рулет с джемом, эклеры, сандвичи с огурцом, шоколадное печенье и большой пирог с черносливом. И вдруг весело хихикнула. – А вы все-таки меня ждали. Если только… Вы каждый день пьете такой чай?

– Упаси боже! – воскликнул мистер Болдок.

Они уселись за стол. Мистер Болдок съел шесть сандвичей с огурцом, Лаура – четыре эклера и понемногу всего остального.

– Рад видеть, молодая леди, что у тебя отменный аппетит, – одобрительно заметил мистер Болдок, когда они закончили трапезу.

– А я всегда хочу есть, – ответила Лаура. – И никогда не болею. А вот Чарльз болел часто.

– Хм… Чарльз. Ты, кажется, скучаешь по нему?

– Да. Очень. Правда.

Седые брови мистера Болдока приподнялись.

– Ну, ну! Кто же говорит, что ты не скучаешь по нему?

– Никто. А я правда скучаю.

Мистер Болдок сдержанно кивнул. Видя, как девочка посерьезнела, внимательно посмотрел на нее.

– Ужасно печально, что он так умер, – сказала Лаура, явно повторяя чьи-то взрослые интонации.

– Да, печально.

– Ужасно печально для мамы и папы. Теперь… я у них одна на всем свете.

– Да?

Лаура взглянула на него с недоумением. Она опять уже перенеслась в свой выдуманный мир: «Лаура, моя дорогая. Ты теперь все, что у меня есть… мое единственное дитя… мое сокровище…»

– Вот такие пироги! – Это было одно из выражений, которое мистер Болдок употреблял, когда бывал взволнован. – Такие пироги! – Он озабоченно покачал головой. – Пойдем в сад, Лаура, – предложил он. – Посмотрим на розы. Расскажи, как у тебя проходит день.

– Ну утром приходит мисс Уикис, и мы занимаемся.

– Эта та старуха Тэбби?

– Она вам не нравится?

– У нее на лбу написано, что она из Гертона. Запомни, Лаура, никогда не поступай в Гертон!

– А что такое Гертон?

– Женский колледж в Кембридже. У меня мороз по коже, когда я о нем вспоминаю.

– Когда мне исполнится двенадцать, я уеду в школу-интернат.

– Эти интернаты – сплошное безобразие.

– Думаете, мне там не понравится?

– В том-то и опасность, что понравится. Что там только творится! Девчонки колотят друг друга клюшками по ногам, влюбляются в свою учительницу музыки, поступают в Гертон или Сомервиль. Ну да ладно, у нас в запасе есть еще пара лет, до того как произойдет эта беда. Давай проведем их с пользой. Чем собираешься заняться, когда вырастешь? У тебя уже есть какие-нибудь мысли на этот счет?

– Может, буду ухаживать за прокаженными.

– Ну это достаточно безобидное занятие. Только не приводи их домой и не клади в постель мужа. Святая Елизавета из Венгрии так и поступала. Очень опрометчиво с ее стороны. Она, конечно, святая, но женой оказалась неважнецкой.

– Я никогда не выйду замуж, – самоотреченно заявила Лаура.

– Да ну? А я бы на твоем месте вышел. Старые девы, на мой взгляд, еще хуже замужних женщин. А из тебя, мне кажется, получится неплохая жена, получше многих, хотя тому мужчине придется и несладко.

– Нет, мне нельзя выходить замуж. Я должна буду заботиться о маме с папой, когда они станут старенькими. Ведь у них, кроме меня, никого нет.

– У них есть повар, горничная, садовник, хороший доход и масса друзей. С ними-то будет все в порядке. Родители должны мириться с тем, что дети со временем их покидают. Иногда для них это даже облегчение. – Мистер Болдок неожиданно остановился перед розами. – Вот мои розы. Нравятся?

– Красивые, – вежливо ответила Лаура.

– Вообще-то я предпочитаю их людям. Они не так долговечны, прежде всего. – Он твердо взял Лауру за руку. – До свидания, Лаура. Тебе надо идти. Дружбой злоупотреблять нельзя. С удовольствием попил с тобой чаю.

– До свидания, мистер Болдок. Спасибо за приглашение. Мне было очень приятно.

Вежливые слова легко соскользнули у нее с губ. Лаура была воспитанной девочкой.

– Умница. – Мистер Болдок похлопал ее по плечу. – Всегда будь вежливой. Учтивые слова облегчают жизнь. А когда доживешь до моих лет, будешь говорить что захочешь.

Лаура улыбнулась и вышла через железную калитку, которую мистер Болдок ей открыл. Но вдруг нерешительно обернулась.

– Ну что еще?

– А это уже решено, насчет нашей дружбы?

Мистер Болдок потер нос.

– Да. – Он вздохнул. – Решено.

– Надеюсь, вам это не очень тяжело?

– Нет, не очень… Но учти, мне надо к этой мысли привыкнуть.

– Конечно. Мне тоже. Но я думаю… думаю, это будет замечательно. До свидания.

– До свидания.

Мистер Болдок посмотрел вслед удаляющейся фигурке и раздраженно буркнул: «Ну вот, старый дурак, влип в историю!»

Он повернул к дому, где его поджидала экономка.

– Девочка ушла?

– Да.

– Мало она что-то пробыла.

– Вполне достаточно, – сказал мистер Болдок. – Дети и люди более низкого положения никогда не чувствуют, что пора прощаться. Приходится им напоминать. – Он прошел мимо миссис Роуз.

– Да прямо уж! – возмущенно бросила она ему вслед.

– Спокойной ночи. Я иду в библиотеку, и больше меня не беспокойте.

– А что на ужин…

– Приготовьте что хотите, – махнул рукой мистер Болдок. – И заберите все эти сласти или отдайте кошке.

– О, спасибо, сэр. Моя племяшка…

– Да кому угодно, племяшке или кошке.

Он вошел в библиотеку и закрыл дверь.

– Старый ворчун! Но я его все-таки понимаю. Не каждый это сумеет.

Лаура вернулась домой в прекрасном расположении духа от сознания своей значимости. Просунув голову в окно кухни, где горничная Этель корпела над узором вязанья, она сообщила:

– Этель, у меня есть друг.

– Да, деточка? – машинально отозвалась Этель, продолжая бормотать: – Пять петель столбиком, две в одну, восемь столбиком…

– У меня есть друг, – повторила Лаура.

Этель твердила свое:

– Пять с накидом, три в следующую… а в конце не получается. Где же я ошиблась?

– У меня есть друг, слышишь? – крикнула Лаура, разозлившись, что горничная не оценила ее доверительности.

Этель испуганно подняла голову:

– Тише, тише, дорогая.

Лаура раздраженно отошла от окна.

1Отечественному читателю более привычна другая форма имени этой королевы – Анна Болейн.