Скелеты

Tekst
22
Recenzje
Przeczytaj fragment
Oznacz jako przeczytane
Czcionka:Mniejsze АаWiększe Aa

3

Рейсовый автобус грохотал по обледеневшей трассе. За окнами, как мираж, возникали и исчезали поселки, блеклые и унылые оазисы в заснеженной пустыне. Тянулись припорошенные поля, ослепительно белые, с голубыми изломами. Насыпи отвалов вдоль горизонта. Курганы индустриальных богов. В земле махали кирками трудяги-гномы. Вздымались к пепельному небу башни Саурона. «Гигант», «Родина», «Слава» – грозные имена замызганных титанов.

Андрей оторвался от книги «Мореплаватели Средневековья» и рассматривал пейзаж снаружи. Склады, вентиляционные установки, копры. Надшахтные здания.

Он приезжал сюда прошлой осенью на именины мамы. С Машей: они поссорились и на обратном пути не разговаривали.

– Так не может продолжаться, – сказал он, – или мы всё забудем, или…

Автобус, покачивая боками, миновал коробку дробильно-сортировочной фабрики, пасущееся стадо грейдерных погрузчиков и мемориальную стелу на въезде в город.

Четыре часа дорожной тряски, и «икарус» причалил к скопищу ларьков, псов и старушек с лаптями-пирожками. Высадил симпатичных подружек-студенток и навьюченного сумками Андрея.

Декабрьское солнце отражалось в стеклах Варшавцевского автовокзала, золотило снежок. Его блики резвились на бортиках неработающего фонтана. С гнутых кранов свисали пики-сосульки, чашу фонтана захламило ледяное крошево. В нем таяли солнечные зайчики, как сливочное масло в каше.

Пузатый таксист предложил свои услуги, Андрей качнул головой. Поправил воротник пальто и зашагал по присыпанной песком аллее.

Требовалось немногим больше получаса, чтобы наискосок пробежать Варшавцево. Полузаброшенный, закованный льдом городишко. Серый корпус гостиницы с наглым названием «Москва». Старшаки рассказывали о гостиничных девицах легкого поведения. А одну девицу зарезал диковатый парень по фамилии Умбетов, сын школьной библиотекарши.

Ну и словечко всплыло: старшаки.

А вот и первые преобразования. Новенький аквариум «Шоколадницы». Пустые столики за стеклом, сиротливые горки конфет, скучающая официантка. Салон красоты, огромный портрет Хью Джекмана на фасаде.

«Занесло же тебя, Росомаха», – посочувствовал Андрей.

С билборда взирал честными глазами кандидат от правящей партии. Местный оппозиционер приписал к агитации размашистое: «Ворюга, где пенсии?»

Андрей родился и вырос здесь, в городке, рыжем от рудной пыли. За девятнадцать лет он вызубрил каждую пробоину обветшалого асфальта, каждую трещинку на оранжевых фасадах пятиэтажек, да что там, каждую былинку окружающей Варшавцево степи.

Кинотеатр «Современник» крутил фантастику и боевики. Летние дожди превращали улочки в бурые болота, по которым шлепали калоши и гондолами плыли машины. У школы высился крашенный серебрянкой памятник Н. Л. Варшавцеву, коммунисту, геологоразведчику, первому директору шахты. Дребезжащие «ЛАЗы» по утрам увозили мужчин к таинственным шурфам и норам, жаль, Андрей не запомнил расположение пороховых точек на щеках отца-взрывателя, погибшего в забое.

Фантазия населила вампирами краснокирпичный цех. Превратила холм отвала в индейскую пирамиду, воронку за ним – в отпечаток лапы динозавра.

Летом было даже что-то очаровательное в их захолустье. За районной поликлиникой тонуло в зелени кладбище. Кусты смородины подпирали тропинки, сорняк бушевал в зазорах, в замусоренных оврагах. Благоухало жимолостью, жженым сахаром, гудроном. Простор манил. Декабрь скрадывал неуловимую прелесть шахтерского городка, обезличивал. Заметал порошей.

В Варшавцево было два стадиона, две парикмахерских, две автомойки и две сотни балок. Прогуливаясь, пешеходы то и дело ныряли в них и выкарабкивались обратно на тротуар по кривым ступенькам. Покатые дворы рассекали облицованные крапчатой гранитной плиткой парапеты. С них сигала непоседливая детвора. По вечерам мужчины напивались и иногда убивали друг друга – для того существовали шашлычная «Каштан» и рюмочная «Терем».

На очищенной площадке за старым торговым центром гнил деревянный крест – постройка церкви планировалась с конца девяностых. Пока верующие ездили в соседнее село. Самым популярным местом отдыха был затопленный карьер. Вооруженные полотенцами и пивом граждане спускались к воде утрамбованной экскаваторами винтовой дорожкой. Там на глазах Андрея разбился о скальную породу шестиклассник.

В две тысячи пятом Андрею Ермакову исполнилось девятнадцать, и он без лишних сантиментов покинул Варшавцево, захлопнул, словно читанную вдоль и поперек книгу, которую впредь не собирался открывать. Порвалась пуповина, единственным связующим звеном была мама, но она предпочитала сама навещать сына, гостила у него три-четыре раза в год.

Связи с ровесниками Андрей не поддерживал, даже с Толей Хитровым. Хотя постоянно рассказывал Маше об их с Толиком приключениях. С пятого класса – не разлей вода. Футбол, мультики, коллекции фантиков, марок, фишек. Охота на водяных ужей и краснобрюхих каракуртов. Как-то им попалась настоящая гадюка, угольно-черный меланист. Вылез погреться на плоском валуне. Толя испугался гадюки, а Андрей дразнил ее, пока черный шнурок не уполз, сердито шипя, в расщелину.

Позже был обмен кассетами, страсть к музыке, охота уже за альбомами рок-музыкантов. Синие столбики «Легенд русского рока» в киоске у автовокзала. Пирсинг в домашних условиях. У Андрея ушла минута на то, чтобы проколоть Толе мочку, а вот Толя возился час и измучил другу ухо: никак не мог вдеть сережку.

А дальше – своя группа, девушки, счастливые и пьяные ночи. И его отъезд.

Уши заросли, широкополосный Интернет пожрал заветные диски. Актуальное стало хворостом для ностальгического костра, который разводишь редко-редко – не до того. Растяпу и мечтателя Толю заменил прагматичный Богдан.

Мама сказала, что недавно Толя обзавелся ребенком. Он хотел позвонить, поздравить, но замотался в череде будней.

Погруженный в воспоминания, Андрей вышел к центральной площади. На девятое Мая тут чествовали ветеранов, на День города и День шахтера устраивали ярмарки. Порыжевшая великанша-ель стояла, оплетенная гирляндами, готовая к праздникам. Окропленный антисоветчиками-голубями Ильич подсказывал страждущим путь в рюмочную.

У Андрея оставалось две недели отпуска. Они с Машей планировали слетать на католическое Рождество в Чехию. Пражский град, Карлов мост, собор Святого Вита.

Человек предполагает, а Бог…

Андрей тупо уставился на пышную колоннаду Дворца культуры имени большевика Артема Сергеева. На мужичка в ватнике, скоблящего лопатой ступеньки.

«Чупакабра», – признал он. И вдруг почувствовал себя отлично. Как разочаровавшийся уфолог, пропивший телескоп. На площади, окольцованной завалами льда. В компании с Ильичом и потрепанным пьяницей.

«Когда нечего терять, можно долго протерпеть», – поучал Егор Летов.

Ветерок трепал афиши на стенде. Феерический спектакль «Дед Мороз и компания». Новогодний концерт. Бенефис некой певицы Таис. По будням прием у народного целителя, обещающего вылечить от табакокурения, наркомании, алкогольной зависимости и всех болячек разом. Знакомая реклама «Степных строк».

– К черту Прагу, – процедил Андрей. И затопал аллеями, из балки в балку. Подошвы узнавали город одновременно с глазами.

Дворы поросли, как поганками, спутниковыми антеннами, обзавелись железными дверями и белыми нашлепками утепления. За облезлым штакетником гнездились примеры народного творчества: лебеди из покрышек, уродливые крокодилы из пластиковых бутылок и, совсем невероятное, львы из целлофановых пакетов. Снег заляпал будку сапожника, просели погребки, главный атрибут городка. Свисали великомучениками распятые на стволах каштанов плюшевые медведи и слоны.

Вот и дом, огороженная ржавой стекой футбольная площадка, врытые шины, доисторический самолетик на железном стержне.

Поздоровался с соседками, услышал вслед возбужденный гул:

– Андрюша Танин… телеведущий… про Антихриста смотрели в его передаче?

Автор «Мореплавателей Средневековья» рассказывал о французском палаче Ланкре. Направляясь морем к Бордо, Ланкр столкнулся с демонами. Они брели по водной глади, нескончаемая шеренга разномастных бесов. Изгнанные миссионерами, ковыляли в поисках пристанища. Бегемот, Левиафан, Кракен. Бедные бомжующие монстры. Андрей ощущал с ними родственную связь. Его тоже кто-то изгнал из насиженных мест.

Мама обняла в прихожей, расцеловала.

– А Машенька когда подъедет?

Мама была без ума от Маши. Как и все остальные.

– Да кто же ее под конец учебного полугодия отпустит?

– А трубку она почему не берет? – суетилась мама. Он расчехлял сумки, ставил на стол упаковки и баночки: тунец, маслины, кофе. – Да зачем ты тратился, сынок… Ой, бразильский, да?

– Кенийский.

– Трубку, говорю, не берет. Я звонила, звонила.

«Нас с тобой, ма, она вычеркнула из своей жизни», – хмуро подумал Андрей, а вслух сказал:

– Ну, занят человек. Перезвонит.

Мама была маленькой, подвижной, расторопной, как мышка.

– Я тебя люблю, – сказал он, примостив подбородок на мамину макушку. Волосы ее пахли черемухой.

– Вареники будешь? – спросила она.

– Убью за твои вареники.

Он откинулся на спинку стула и прилежно отвечал на вопросы о работе. Вопросов и замечаний накопилась уйма.

– Ты молодец, конечно. В кадре как смотришься! Звездочка наша. Но бриться надо, сынок. Это же телевидение. А ты, бывает, со щетиной там. Нехорошо. Но храбрый какой! Я бы в ту усадьбу графскую и за миллион не зашла. А ты… в полночь…

– Да какая полночь, ма? Кто в полночь снимать выйдет? И усадьба… это на экране она усадьба, а так – помойка. Шприцы везде валяются, дерьмо. Вонища страшная. Всё подделка, мам.

– Прям всё?

– До единого кадра.

На столе появилось блюдо ароматных вареников, толстячков в золотых кружках лука. Горшочек со сметаной.

В животе заурчало.

Уплетая вареники, он поинтересовался варшавцевскими новостями.

 

Мама подробно рассказала о Жучке (Жучка ощенилась, и некуда девать потомство) и парой слов обмолвилась о похоронах бабы Зины. Но Андрей бабу Зину не помнил. Ника Ковач улетела в Японию, танцует в шоу-балете. Прооперировали Алпеталину, классную руководительницу Андрея, удалили ей грудь. В супермаркете скидки.

– А Солидол не помер?

– Володька-то? Весной из тюрьмы вышел. Ошивается без работы. Ну как вареники?

– Как боженька лепил.

Он спросил про квартиру на Быкова. Двушка покойной бабули пустовала одиннадцать лет. Репетиционная точка «Церемонии» времен первого созыва. Его логово. И Толика.

– Что с ней станется? – пожала плечами мама, но лицо ее помрачнело. – Продавать нет смысла, копейки дадут. Из Варшавцево все сбегают, а там колонка – хлам, ремонт дороже квартиры обойдется. Я хожу раз в неделю, пыль протираю.

Мама зазвенела чайником.

Разомлевший Андрей поглаживал живот. Вареники были съедены, чай допит вприкуску с перчеными сплетнями. Он – какой-никакой журналист, мастерски уводил маму от разговоров о личном. В степь прошлого, где под ногами не тикали мины, маркированные Машиным именем. Где носился за бабочками румяный беззаботный барчук Андрейка.

Но и эти темы исчерпали себя.

Маша, Маша, Маша…

Он встал, потянулся:

– Уморился с дороги, мам. Завтра к тебе зайду. Где ключи от бабушкиной квартиры?

– Здесь ночуй! – всполошилась мама. – Я себе на диване постелю, удобно.

– Да ну, глупости. Зачем-то же есть у нас та квартира.

Мама молчала, вперив взор в пол.

– Ты чего? – удивился он.

– Не хочу, чтобы ты там ночевал. Там, наверное, крысы завелись.

– Какие крысы? – спросил он недоуменно.

– Ну или тараканы… – жалобно настаивала мама.

– Я тараканов не боюсь, я мальчик взрослый. Ты мне объяснишь, в чем дело?

И непроизвольно хохотнул, когда мама сказала:

– Я думаю, в бабушкиной квартире живет привидение.

4

Дом, в котором дебютировала дробью спиц по картонным коробкам группа «Церемония», располагался на окраине Варшавцево. К нему прилегал частный сектор, а дальше раскинулась степь. Три хрущевки выстроились буквой «П». Ввинченные в сугробы фонари озаряли разваленную песочницу, пару турников и склепанную из фанеры хижину. Избушку без окон. Лиана электрического провода ползла к ней через ветку ореха, и оранжевый отсвет лился на снег из неплотно затворенных дверей. С ним наружу проникал лающий смех. Табличка на хибаре гласила: «Комната отдыха ветеранов труда».

Андрей переехал на улицу Быкова после бабушкиной смерти и прожил здесь полтора замечательных года. «Ветеранская комната», на местном жаргоне – «халабуда», была единственным темным пятном того безоблачного периода. В ней обитало нечто похуже привидений: варшавцевские гопники.

Они захватили хижину, как пираты захватывают корабль. Ветеранов за борт, поднять черный флаг. Самым опасным был Вова Солидол. Не его ли гиений хохот раздается оттуда сейчас?

Андрей пересек двор и вошел в подванивающий мочой подъезд.

Бабушкина квартира находилась на первом этаже. Солидол обитал тремя этажами выше. Озлобленный и жестокий ублюдок. Впрочем, они не виделись давным-давно, а возраст – Вова был старше лет на шесть – мог положительно изменить неприятного соседа.

Обходя зловонные лужи, Андрей гадал: Солидол ли до сих пор мочится в собственном подъезде, или выросло новое поколение таких же солидолов?

Он открыл обшитую дерматином дверь, клацнул выключателем. Нюх различил знакомый, едва ощутимый запах. Квартира, много лет пустовавшая, сохранила свой индивидуальный, пробуждающий ностальгию аромат.

– Ну, привет, – поздоровался Андрей.

Ему не ответили. Ни призраки, ни обдолбанный Сид Вишес, кривляющийся на плакате.

Старая мебель, скромная обстановка. Измочаленный коврик на полу. Чавкающие подошвой тапочки. Диван, стол, изжевавший тонну пленки магнитофон «Кассио», телевизор LG.

Он повертелся в зале, проведал спальню. Мама выбросила бабушкин гардероб, сломанную кровать, продала швейную машинку. В узкой и длинной комнате, на самопальной репетиционной базе «Церемонии», осталась лишь тумба, и Андрей заулыбался, увидев подвесной замок на ее дверцах. Это он, уезжая учиться, запер тумбочку. В ящике хранились утратившие всякую ценность сокровища. Коллекция аудиокассет.

Окно спальни выходило на частный сектор. В одном из тех домов, вспомнил вдруг Андрей, жил Саша Ковач.

Ковач был его кумиром, он еще в конце девяностых создал свою группу, просуществовавшую четыре года, – «Подворотню». Трое тощих парней играли злой панк-рок на расстроенных инструментах – их выступление в ДК Артема стало ярчайшим впечатлением для подростка Ермакова. Организаторы концерта на второй песне вырубили «Подворотне» звук, а Ковач показал опешившим зрителям средний палец. Варшавцевские мужики могли за этот жест утопить в карьере.

Круче Сани Ковача в городке не было. «Церемонии» бы такого басиста, – мечтал Андрей. Кинчев и Летов – небожители, а Ковач вот – шляется по району, мрачный, дикий, в шрамах и кустарных татуировках, с торчащими дыбом волосами. В лютые морозы не снимает куртку-косуху. Настоящий панк.

Ковач, конечно, не обращал на неофитов из «Церемонии» никакого внимания. Им было по пятнадцать, ему – двадцать. Они использовали вместо барабанной установки конфетные коробки, а «Подворотня» сыграла полторы песни на сцене Дома культуры. Разный уровень.

Саня вряд ли вообще знал о существовании Андрея, хотя тот еще шестиклассником приятельствовал с его младшей сестрой и неоднократно бывал у них дома. Туалет Ковачей производил неизгладимое впечатление. Там, над сливным бачком, висело два постера. На первом был изображен монстр, скелет, сжимающий в клешне окровавленный топорик. Свободную лапу он протягивал к Андрею, мешая писать. Много позже Андрей узнал, что монстра звали Эдди, он был символом и талисманом группы «Iron Maiden», и постер являлся обложкой шикарного альбома «Killers» восемьдесят первого года.

Второй плакат тоже будоражил воображение Андрюши. На нем обнаженная фотомодель Анна Николь Смит выставляла свои избыточные прелести. Придерживала руками огромный бюст, словно вручая его мальчику. Демонстрировала даже светлый пушок на лобке, и гость с порога спешил в туалет, мол, припекло, невтерпеж. Ему казалось, мисс Смит позирует специально для него.

У Ковачей было в избытке всего интересного, и однажды Андрей и Ника застали Саню спящим в кресле. Его предплечье перехватывал тугой жгут, шприц лежал на журнальном столике. Ника разрыдалась и принялась ладошками колотить брата по голому торсу. Он проснулся и вяло мычал:

– Ну, тише, тише, малая.

Идущие на репетицию «церемонщики» разочарованно хмыкали, завидев Ковача в компании с Солидолом. Задевалась куда-то его косуха, глаза сделались водянистыми и плоскими.

Он умер от передоза героина в две тысячи пятом. Околел на унитазе, под присмотром Эдди и грудастой Анны Николь. Локальной звезде рок-н-ролла было двадцать четыре года.

– А ты еще такой крепкий старик, Розенбом, – прошептал Андрей.

Кухня ни на йоту не изменилась. Тот же холодильник – всунь штепсель в розетку, и он затарахтит угрожающе. Та же оранжевая, с подсолнухами, клеенка на столешнице. Достаточно прикрыть веки, и услышишь звон бутылок и голос Хитрова. Смех ветреных подружек и рассуждения о будущем группы.

По линолеуму, всполошенный светом, семенил прусак. Насчет тараканов мама не ошиблась.

Андрей представил, что это его шева сматывается к батарее. Его боль утраты. И прихлопнул дезертира тапком. Стряхнул трупик в мусорное ведро. С соплями покончено. Никаких шев, никакой порчи, никакой жалости к себе.

«И никакого Интернета», – вздохнул он, включая в большой комнате телевизор. Пульт среагировал после третьего нажатия. На пыльном экране заплясали снеговики. Диктор осведомил, что Новый год затрещит салютами уже в эту субботу.

Зомбоящик – очередной виток возвращения к корням.

Андрей достал книжку и устроился поудобнее на диване. Соседи сверху дали о себе знать галопом из угла в угол комнаты. Качнулась, задребезжала хрусталиками люстра под потолком.

«Я же не выжила из ума, – настаивала мама. – Сижу я на кухне, слышу, в бабушкиной спальне кто-то ходит. И как бы щелкает. Клац-клац-клац… я сразу о твоих передачах вспомнила».

«Меньше бы ты смотрела всякую дрянь», – подумал он.

Лампа устаканилась. Накалялась перепалка этажом выше.

– Вот и твоя барабашка, мам, – сказал Андрей пустой комнате.

Попытался читать о кораблях испанцев, но мысли плавали в иных морях. Он поймал себя на том, что листает страницы, проклиная Богдана.

«Счастлив ты теперь, будущий папаша? А чего бы не быть счастливым. Какую красавицу, умницу отвоевал».

Захотелось пропустить рюмочку горячительного напитка. Отметить возвращение. Проверить заодно, работает ли их с Толиком любимый магазин.

Через пять минут он хрустел снежком по двору.

В халупе бренчала акустическая гитара, и хрипловатый женский голос задушевно пел:

 
Что же, фраер, сдал назад?
Не по масти я тебе!
Ты вглядись в мои глаза,
Брось трепаться о судьбе.
 

Вот бы свернуть за дом, мечтал Андрей, и столкнуться с Толькой. Не со взрослым семейным мужчиной Хитровым, а с патлатым Толькой-барабанщиком. Затариться темным «Козелом» калужского производства или белорусским «Лидским». Вином, вкусным, как слюни верблюда, жевавшего гнилые фрукты. И, чтобы наверняка, «Калиной красной», и острого хрена в нее покрошить. Но, упаси боже, не сатанинским бальзамом «Бугульма», от него пучит и тянет на подвиги. Как-то, переборщив с нектаром, Толя залез на подъездный козырек и оттуда в одних плавках нырял в сугроб.

«Век с тобой, мой мусорок», – заводила барышня из беседки. И что-то еще про рамсы, понты и чайные розы.

Над магазином на торце пятиэтажки горела вывеска «Степь», готический почему-то шрифт, где «с» читалось как «о», «т» – как «м», сросшиеся «п» и «мягкий знак» – как единое и неделимое «н», а вместе получалось «Омен». Название мрачного ужастика семидесятых годов.

Внутри, к сожалению, сделали ремонт, исчезла батарея липких стекляшек бальзама. Желудок тридцатилетнего Ермакова, впрочем, не осилил бы напитки юности.

Он купил самое дорогое виски, сунул бутылку под пальто и пошел обратно, мысленно споря с Толей, из чего в действительности варганили плодово-ягодные вина.

Возле фанерной хибары отирались трое.

– Э, земеля, – прогундосил коренастый мужик, направляясь к Андрею, – руки в карманы, на макушке чудом держится красная дед-морозовская шапка, под глазами лиловые новогодние мешки.

Десять лет назад душа Андрея при этом вот «земеля» ушла бы в пятки. Нынешний Андрей равнодушно покосился на коренастого.

– Сигу дай, земляк.

Курить Андрей бросил в университете. Маша терпеть не могла запах табака. Видно, с никотиновой зависимостью Богдана она смирилась проще.

– Нету, извините.

– А полтос есть? – не отставал тип.

Его дружки, точнее дружок и подружка, повернули головы.

– И денег нет, – соврал Андрей.

– Кризис, да? – щерился коренастый. – Санкции?

Андрей уверенно шагал к подъезду, к покосившимся фонарям.

– Э… – дыхнул перегаром мужик, – я тя знаю! Ты тот, из телика. Э!

Финальное «э» адресовалось парочке приятелей.

Настроение Андрея стремительно портилось.

– Че там, Юр? – осведомился товарищ Красной Шапки.

Закряхтел ледок. Ладонь Андрея, придерживающая бутылку виски сквозь полы пальто, мгновенно вспотела, и между лопаток закололи ледяные иголочки. Он искренне пожалел, что выбрался из квартиры. Годы бежали вспять, школьник Ермаков торопился к бабушке, но у местных ребят были свои планы на его счет. Он подумал невпопад о Хоме Бруте, о бедном дрожащем бурсаке в центре мелового круга. Вий встал у границы фонарного света, харкнул слизью и переступил черту.

– Здорова, – сказал Солидол, когда-то поклявшийся вспороть Андрею Ермакову кишки.