Франческа

Tekst
3
Recenzje
Przeczytaj fragment
Oznacz jako przeczytane
Czcionka:Mniejsze АаWiększe Aa

Lina Bengtsdotter

FRANCESCA

First published by Bokförlaget Forum, Stockholm, Sweden. Published in the Russian language by arrangement with Bönnier Rights, Stockholm, Sweden and Banke, Goumen & Smirnova Literary Agency, Sweden

© Lina Bengtsdotter, 2018

© Колесова Ю., перевод на русский язык, 2021

© ООО «Издательство АСТ», 2021

***

Блестящий образец жанра, в котором смелые сюжетные твисты уравновешены глубоким психологизмом.

Crime Revirw, UK
***

Моим сестрам – тем, что идут рядом,

и тем, что ушли вперед.



 
Эх, Франческа!
Не предупредила
И тихо на цыпочках
Утром ты уходила.
Спасибо за солнечный свет,
За то, что со мною была,
За то, что тебя со мной нет,
За то, что свободной ушла.
 
Рой Харпер
«Франческа»


Странная штука быть ребенком, которого не любят.

Ты несчастен, но и свободен.

Юхан Люкке Хольм.
«Ночь, предшествовавшая дню».

Пролог

Позади часовни стояла компания парней. Я пришла со стороны озера, и никто из них не заметил меня, пока я не приблизилась к ним вплотную. В слабом свете, падавшем из освещенной церкви, их лица на фоне черных фраков казались бледными, как у привидений. Те самые ублюдки, и у всех как на подбор королевские имена: Эрик, Густав, Оскар, Магнус, да еще Хенрик Шернберг, самодовольный бойфренд моей сестры.

Первым меня заметил Хенрик. Должно быть, я напугала его – по крайней мере, вид у него был испуганный, когда он спросил, какого черта мне тут нужно. Некоторое время я стояла, уставившись на него, а потом расхохоталась.

– Чего ты ржешь? – спросил он. – Что с тобой не так, черт подери?

Я не ответила, потому что не знала – ни чему я смеюсь, ни что со мной не так.

– Иди потанцуй, дурочка, – сказал Эрик. – Покружись в вальсе и все такое.

– Мой кавалер исчез, – ответила я.

Стоило мне произнести эти слова, как настроение у меня сразу переменилось – я почувствовала, как подступили слезы. Поль уже давно куда-то подевался, а оставаться на осеннем балу без него я не видела никакого смысла. Он пообещал мне станцевать со мной первый и последний танец, и оркестр в спортивном зале вот-вот заиграет финальную мелодию. Может быть, уже заиграл. Не знаю, почему меня все это так расстроило – я особо не переживаю по поводу того, с кем мне танцевать и по поводу танцев вообще, но тут все дело в Поле.

– Посмотри у него в комнате, – посоветовал Эрик. – Он, наверное, перебрал.

Я ответила, что его там нет.

– Но здесь его тоже точно нет, – буркнул Хенрик. – Так что поищи в другом месте.

Однако я так и осталась стоять, поскольку не могла придумать, где еще искать. У озера и у Плакучей Ивы я уже побывала, и в Тальуддене было пусто. Эта скамейка у семейных склепов оставалась моей последней надеждой.

– Что с тобой? – спросил Хенрик, когда я покачнулась.

– Голова… закружилась, – пробормотала я и протянула руку, чтобы опереться о могильный камень. Но я неверно оценила расстояние и рухнула. Уже лежа на земле, я заметила розу – под цвет моего платья, которую Поль вставил в нагрудный карман своего фрака.

– Поль был здесь, – заявила я, показывая парням желтую розу.

– Ты о чем? – спросил Хенрик. – Да не видели мы твоего бойфренда!

Примерно с этого момента наши версии произошедшего расходятся.

1

Чарли попыталась найти удобное положение в кресле с откинутой спинкой. Слева наискосок от нее сидела Эва – психолог.

Эва только что озвучила правила их беседы. Важно соблюдать время начала и конца сессии, важно открыто говорить, если что-то не нравится, важно помнить, что все сказанное, разумеется, останется в этих стенах.

Эва говорила дружелюбным тоном, однако по ее взгляду легко было догадаться, что она может проявить и строгость, если это потребуется. Чарли зарнее погуглила и знала, что Эва – член союза психологов и имеет за плечами пятнадцатилетний профессиональный опыт. Первое требование, которое выдвинула Чарли, когда Чалле заставил ее пройти курс психотерапии, – чтобы ей дали человека образованного, а не самодовольного болвана, прошедшего восьминедельный курс личностного роста. Тратить время на того, кто будет говорить банальности или травить байки из собственной жизни, она не собиралась. С огромным удовольствием она вообще не пошла бы ни на какую терапию, поэтому под любым предлогом откладывала первую встречу. Чарли всеми силами пыталась показать Чалле, что с ней все в порядке, что она держит ситуацию под контролем и в состоянии справляться с работой, однако после событий прошедшего лета начальник ей не доверял.

И вот теперь она сидела в этом странном кресле в приемной Эвы. За окнами пестрели на гигантском дубе желтые и оранжевые листья, дождь узкими полосками струился по стеклам.

– Расскажи, Чарлин, – начала Эва, – что заставило тебя прийти сюда?

– Можешь называть меня Чарли.

– Что заставило тебя прийти сюда, Чарли?

– Это все из-за моего начальника. Он выставил ультиматум. Считает, что мне нужна помощь.

– Вот как… – Эва бросила на нее внимательный взгляд, и Чарли подумала, что собеседница мысленно делает отметку «неадекватная самооценка». – А ты с этим согласна?

– Что мне нужна помощь?

– Да.

– Ну, наверное, нужна, но я здесь только потому, что хочу сохранить работу, а сама вряд ли бы пришла.

– Не могла бы ты рассказать о себе в общих чертах? Я знаю, кем ты работаешь, но мало что сверх того.

– А что еще тебе важно узнать? – спросила Чарли.

Эва улыбнулась и ответила, что человек – это гораздо больше, чем его работа. Может быть, она опишет, кто она такая – в более широком смысле.

– Само собой, – ответила Чарли. – Я люблю…

Она запнулась. А что она, собственно говоря, любит? Читать, пить, быть одной. Сейчас ей не приходило в голову ничего более оптимистичного.

– Я люблю читать…

Видя, что Эва ожидает продолжения, она хотела добавить, что любит тренироваться, но с какой стати врать?

– Раньше тебе доводилось обращаться к психиатру? – спросила Эва после паузы.

– Да, несколько сеансов во взрослом возрасте и длительный период психотерапии в подростковые годы. Моя мама умерла, когда мне было четырнадцать лет.

– Тяжело терять родителей в таком возрасте.

Чарли кивнула.

– А твоя отец?

– Неизвестен.

– Понимаю. Какие у тебя были отношения с мамой?

– Очень… – Чарли снова запнулась, не зная, что сказать. Сложные? Запутанные? – Мама была человеком необычным.

– В каком смысле?

– Она была не такая, как другие мамы. Можно сказать, я прилагаю большие усилия, чтобы не стать такой, как она.

– Это естественно, – проговорила Эва, – когда не хочется повторять ошибки родителей. Но, когда ты стараешься не походить на свою маму, ты все равно ведешь отсчет от нее. Пожалуй, только когда начнешь действовать независимо от того, какой она была, почувствуешь себя полностью свободной.

– Разумеется.

– К этому мы еще вернемся. Но сначала мне хотелось бы, чтобы ты рассказала, почему твой начальник поставил такой ультиматум – обязал тебя пройти курс психотерапии.

В голове у Чарли зазвучал голос Бетти. Те слова, которые та часто повторяла, когда была не в духе: «Кажется, подводное течение тянет меня вниз. Если я замру и задумаюсь, меня утянет на дно. Лучше не думать, не говорить. От этого все станет еще хуже».

– Наверное, это связано с алкоголем, – ответила Чарли. – Случается, что я пью больше, чем надо. А сижу я здесь потому, что раньше умела как-то контролировать ситуацию и пила только в те дни, когда я выходная, даже накануне выхода на работу воздерживалась – по крайней мере, не в таких количествах. Но в последнее время бывает, что я пропускаю пару бокалов, хотя мне на следующий день на работу, так что, наверное, от меня пахло спиртным. А у Чалле – моего начальника – потрясающий нюх.

– Вероятно, в этом смысле тебе повезло, – проговорила Эва. – Я хотела сказать – из-за этого ты получила помощь вовремя.

– Откуда ты знаешь, что вовремя? – не удержалась Чарли.

– Ты осознаешь свои проблемы и открыто говоришь о них. Это неплохое начало.

– Я давно все понимаю, однако ничего не могу с этим поделать, так что не знаю, настолько ли все оптимистично.

– Мне показалось, ты только что сказала, что раньше тебе удавалось контролировать ситуацию.

– У меня и раньше бывали срывы, – сказала Чарли.

– Но, так или иначе, сейчас ты здесь.

– Да, теперь я здесь.

За этим последовало несколько минут поверхностной болтовни. Потом снова повисла тишина. Чарли принялась разглядывать картины за спиной у Эвы. В рамках висели… картинки к тесту Роршаха, как она теперь поняла. Она попыталась увидеть, что изображают фигуры, чтобы понять состояние своего психического здоровья, но ее прервала Эва, желавшая узнать о ее непосредственных задачах на работе.

Чарли рассказала о своей работе следователя в Национальном оперативном отделе, как она и ее коллеги подключались к расследованию особо тяжких преступлений по всей стране, чтобы помочь местной полиции.

– А как в целом выглядит твоя жизненная ситуация? – спросила Эва.

– Я одна, детей нет, – ответила Чарли.

– Если мы вернемся к употреблению алкоголя, – проговорила Эва, никак не прокомментировав ее семейное положение, – как долго это было проблемой?

 

– Не знаю точно. Смотря кого спросить.

– Я спрашиваю тебя.

– С тех пор, как я начала пить, мне это очень нравилось, и я всегда пила больше, чем окружающие. Я никогда не понимала, как можно выпить один бокал и на этом остановиться. Но я не считаю себя алкоголичкой на том основании, что пью больше других. Можно сказать, что это со мной случается периодически, но после приходят и более спокойные периоды.

– А период, который привел к этой встрече, – когда он начался?

– Точно не помню, но несколько месяцев назад мне пришлось поехать в Гюльспонг – места моего детства. Это маленький городок в Вестергётланде, – добавила она, заметив, что название явно ничего Эве не говорит. – Я жила там до того, как умерла мама. После ее смерти я переехала в Стокгольм.

– У тебя там были родственники?

– Нет, меня поместили в приемную семью.

– Ну и как?

Чарли не знала, что ответить. Чем интересна жизнь в маленьком домике в Худдинге, о чем стоило здесь рассказать? Перед глазами у нее встал сад, аккуратно подметенная дорожка, клумбы, где все росло ровными рядами, и маленькая яблоня, никогда не приносившая плодов. Вспомнилась первая встреча с приемными родителями Бенгтом и Леной и их дочерью Лизой, которые сухо приняли ее в своем стерильно чистом доме. Внешне семья казалась именно такой, о какой она мечтала, когда Бетти в очередной раз слетала с катушек: спокойные, правильные люди, ложившиеся спать в определенное время, все вместе садившиеся за ужин, мама, которая складывала в пакет форму для физкультуры и готовила простую еду, не впадая в истерику. Лена никогда не валялась на диване, умоляя убрать весь свет и звуки. Никогда не устраивала вечеринки с приглашением совершенно незнакомых людей. Чарли вспомнила свою комнату в маленьком домике, чистое постельное белье, запах мыла и роз. «Чувствуй себя как дома, – сказала ей Лена в первый вечер. – От души надеюсь, что тебе действительно будет здесь хорошо, Чарлин, и что вы с Лизой подружитесь, словно сестры».

Но в доме в Худдинге Чарли никогда не чувствовала себя как дома, и они с Лизой так никогда и не стали сестрами.

Эва кашлянула.

– В приемной семье все было нормально, – ответила Чарли. – Там во всем был порядок, я могла сосредоточиться на учебе.

– Хорошо, – кивнула Эва. – Но давай вернемся к тому, с чего начался этот твой период. В начале лета ты поехала в Гюльспонг. Почему?

– По работе. Пропала девушка – Аннабель Роос. Ты наверняка читала об этом случае в газетах.

– Да, что-то слышала.

– Мы отправились туда, чтобы помочь местной полиции, и оказалось, что возвращаться туда тяжело – куда тяжелее, чем я ожидала.

– В каком смысле?

– Во мне пробудилось множество воспоминаний, и я…

Чарли увидела перед собой хрупкое тело Аннабель, которое поднимают из черной воды Гюльспонгсэльвен, увидела Маттиаса, бойфренда Бетти, исчезающего в этой воде двумя десятилетиями ранее, увидела двух девочек, ведущих плачущего мальчика – давным-давно, в те времена, когда сама она еще не родилась на свет.

– И ты – что? – спросила Эва, подаваясь вперед на стуле.

– Можно сказать, что я восприняла это все немного слишком близко к сердцу. А потом совершила ошибку, меня отстранили от следствия, и это тоже, конечно, сказалось на мне. Когда вернулась в Стокгольм, я рассчитывала, что все станет как прежде, но так не получилось. Напротив, все стало еще хуже.

– Что стало хуже?

– Страх, тоска, чувство бессмысленности, бессонница. Я плохо сплю, а когда засыпаю, мне снятся неприятные сны.

– Опиши их.

– Сны?

– Да.

– Все это началось, когда я вернулась домой из Гюльспонга, потом стало немного поспокойнее, но сейчас я расследую дело, которое задевает меня больше, чем мне бы того хотелось.

Эва спросила, что это за дело, и Чарли рассказала про двух молодых женщин из Эстонии, которых нашли убитыми и брошенными в лесочке в пригороде. У одной из них была трехлетняя дочь – голодное и несчастное существо, просидевшее в одиночестве в запертой квартире не меньше двух суток. Девочка до сих пор не проронила ни слова, хотя прошло уже две недели с тех пор, как ее нашли.

Эва сказала, что ничего странного, что такое задевает за живое – судьба брошенного маленького ребенка у большинства людей вызвала бы сильные чувства. Но ведь девочка жива?

– Она жива, – кивнула Чарли. – Но не более того. Сегодня ночью мне снилось, что это мой ребенок, что я ее мама. Я хотела побежать домой и спасти ее, но у меня не получилось, потому что я была мертва. А потом, в следующем сне, я сама была этой девочкой, и… в общем, понимаешь.

– Ты принимаешь лекарства? – спросила Эва, никак не комментируя сны.

– Сертралин, – ответила Чарли. – Сто миллиграмм.

Она не стала уточнять, что иногда добавляет к нему собрил или снотворное, а иногда и то, и другое.

– Больше ничего? – спросила Эва.

Чарли покачала головой.

– Ты, наверное, знаешь, что кошмарные сны – обычное побочное действие при приеме сертралина?

Чарли кивнула. Все это она прекрасно знала, но сертралин она и до того принимала годами – так что, видимо, дело не в нем.

Эва сложила руки на коленях.

– Та ошибка, о которой ты говорила, – продолжала она. – Я хотела бы, чтобы мы остановились на ней поподробнее.

Некоторое время Чарли вспоминала тот вечер и ночь в пабе. Водку с лакрицей, вино, пиво, Юхана. Вернувшись в Стокгольм, она по глупости начала копаться в его жизни. Для того, чтобы идти дальше, надо мысленно сложить все в большой мешок и вынести на помойку, ей это прекрасно известно, однако вместо этого она начала проверять все, что обнаружила. Все началось с того, что она пожелала знать, где он живет, убедилась, что он холост, что он действительно сын бойфренда Бетти. Похоже, все сходилось.

– Чарли! – Эва посмотрела на нее.

– Прости, что ты сказала?

– Я попросила тебя рассказать о той ошибке, о которой ты упомянула.

– Да-да. Я помню не все, что происходило в тот вечер, но я немного перепила и привела в свой номер журналиста. На следующий день в прессе появилась секретная информация о расследовании. Хотя это не я проболталась, но все, ясное дело, подумали на меня. И – да, у меня начались проблемы.

Некоторое время Эва сидела молча, словно ожидая, что Чарли расскажет что-нибудь еще. Потом спросила:

– Как ты думаешь, ты провела бы ночь с этим мужчиной, будь ты трезвая?

– О боже, нет!

– Почему нет?

Чарли не знала, что ответить, поэтому сказала, как есть – что она не помнит, когда в последний раз ложилась в постель с мужчиной трезвая. А что тут не так?

– А ты сама как думаешь? – спросила Эва.

– Само собой, тот поступок я считаю идиотским, но в других ситуациях – в смысле, когда я не при исполнении? Ты считаешь, что в этих случайных контактах есть что-то плохое?

– А тебе важно, что я думаю по этому поводу?

Чарли сказала, что нет, но это была неправда – если что-то ее и раздражало, так это люди, берущиеся осуждать других.

– Как бы то ни было, мне трудно ответить на этот вопрос, но использовать секс, чтобы заглушить свое душевное состояние, – продолжала Эва, – возможно, не самая конструктивная стратегия.

– Но это всяко лучше алкоголя, ведь так?

– Насколько я понимаю, ты используешь и то, и другое?

Чарли вздохнула, посмотрела в окно, проводив взглядом пролетавшего мимо дрозда.

– Я не говорю, что неправильно заниматься сексом с незнакомыми людьми. Я просто имею в виду, что тебе надо задуматься, почему ты это делаешь. Какие цели преследуешь.

– Мне от этого становится легче – разве этого мало? Нужны ли более глубинные причины? Разве нельзя просто делать то, от чего тебе лучше?

– Можно, конечно. Но то, что позволяет тебе чувствовать себя лучше сейчас, необязательно улучшит твое состояние на долгосрочную перспективу.

Чарли кивнула. Горькая правда.

– Человек, зависимый от наркотиков, чувствует себя лучше, когда примет дозу, – добавила Эва, – однако это не означает…

– Да-да, я понимаю.

Чарли все больше сожалела, что потребовала встречи с профессиональным психологом. Куда проще было бы пообщаться с оптимистичным коучем, который посоветовал бы ей новые формы йоги и медитацию. Для того, чтобы ей действительно помогли, надо было копать глубоко, а она сильно сомневалась, что у нее хватит на это сил. Она почувствовала усталость.

– Возвращаясь к твоей маме, – проговорила Эва. – Какая она была?

– Она была… не такая, как все.

Чарли взглянула на часы. Не то чтобы имело значение, сколько времени осталось до конца сеанса – будь у нее хоть целая вечность в запасе, она все равно не смогла бы описать Бетти. Казалось, вся Бетти соткана из противоречий и контрастов, тьмы и света, энергии и бессилия. Когда Чарли сама изучала психологию, то пыталась найти для нее диагноз, но ни один по-настоящему не подходил. Словно бы все рамки оказывались слишком тесными, когда речь заходила о Бетти Лагер.

2

До начала утреннего совещания оставалось еще полчаса. Покинув приемную Эвы, Чарли могла не спешить.

Дождь закончился, в воздухе запахло свежестью. Для Чарли осень всегда была любимым временем года. «Пора увядания», – говорила обычно Бетти. Тоска накатывала на Бетти еще до праздника середины лета – едва начинал облетать цвет с яблонь. Чарли же воспринимала осень как возрождение, как обещание порядка и баланса. Она любила запах шиповника и новых книг – все это напоминало ей о том, как снова начинались занятия в школе после длинных как вечность и непредсказуемых летних каникул. Но этой осенью все было по-другому. Казалось, она только делает вид, что ее интересует мир вокруг, притворяется, что работает, делает вид, что принимает участие в разговоре, притворяется, что живет, в то время как все вокруг каким-то загадочным образом стало большим и пугающим. На днях она была близка к тому, чтобы занавесить окно в спальне одеялом, спасаясь от света, пробивавшегося сквозь жалюзи. Уже тот факт, что она собиралась это сделать, напугал ее. Она не станет такой, как Бетти. Ни за что.

Чарли достала телефон, чтобы посмотреть, не перезвонила ли ей Сюзанна. Нет, подруга не звонила. Когда расследование в Гюльспонге закончилось, они с Сюзанной пообещали друг другу не теряться и вскоре снова увидеться. В первые недели Сюзанна звонила почти каждый вечер, когда выгуливала собаку. Они обсуждали ее ухудшившиеся отношения с мужем, говорили обо всем том, что вышло не так, как хотелось бы. Но некоторое время назад Сюзанна перестала снимать трубку и лишь отделывалась короткими сообщениями, что с ней все в порядке, когда Чарли спрашивала, не случилось ли чего, – дескать, просто много всего навалилось.

Чарли набрала номер, прислушалась к улетающим в никуда звонкам и положила трубку в ту секунду, когда включился автоответчик, подумав, что, наверное, стоит уважать желание Сюзанны, чтобы ее оставили в покое.

Кристина, их администратор, вернулась из отпуска за границей, и хотя она уже не первую неделю рассказывала всем о поездке, Чарли забыла, где та была. Но сейчас Кристина стояла возле кофеварки в кухне рядом с залом совещаний и расписывала, как все было замечательно, как тепло, про море и бассейн, про все достопримечательности. Она и поехала-то туда из инстинкта самосохранения, ибо в Швеции и жары-то настоящей не было, кроме тех нескольких недель в июне – но их она просидела на работе. А потом… лето так толком и не началось.

Слушая ее, Чарли попыталась вспомнить лето. О погоде она даже и не задумывалась. В те редкие дни после возвращения из Гюльспонга, когда ей не надо было на работу, она просто целыми днями спала.

Кристина сказала, что уже с нетерпением ждет следующего лета.

– А я нет, – проговорила Чарли и взяла булочку с блюда на столе.

– Ты шутишь?

– Нет. Я не люблю лето, не люблю выходные, не люблю праздники и все такое. И путешествовать тоже не люблю, – добавила она. И тут же пожалела о сказанном, ибо понимала: обсуждать такие маленькие странности с Кристиной – пустая трата времени. Почему она так и не научилась молчать? Сколько раз они увязали в бесконечных дискуссиях о самых бессмысленных вещах только потому, что она испытывала раздражение или просто-напросто скуку. С Кристиной надо говорить о погоде, рецептах и стоимости квадратного метра жилья. Конкретно, просто и в пределах нормы.

– Даже как-то удручает, – ответила Кристина. – Надо же – не любить лето!

– А что в этом такого удручающего? Есть и другие времена года, помимо лета. Жить в сплошном ожидании лета еще более грустно. И если грустить каждый день, когда солнце не светит – тогда сколько же останется дней в году, когда можно радоваться, если цель жизни – извлечь из нее максимум радости?

 

Кристина уставилась на нее пустыми глазами.

– Боже мой! – воскликнула она. – Ну что так сразу сердиться только потому, что я чуть-чуть недовольна летней погодой и временем года.

– Я не сержусь, просто отреагировала на то, что ты сказала, будто я тебя удручаю.

– Но я ведь ничего такого не говорила!

В кухню вошел Хенрик. Кристина просияла.

– А ты, я смотрю, ездила на юга, – усмехнулся он.

Он улыбнулся Кристине и коротко кивнул Чарли.

Забыв о Чарли, Кристина снова принялась рассказывать о жаре, окрестностях, экскурсиях. Потом вдруг прервалась на полуслове, поздравила Хенрика и сказала, что маленькая птичка кое-что напела ей на ушко.

– Спасибо, – кивнул Хенрик. – Это и правда замечательно.

Он покосился на Чарли.

– Ты слышала, Чарли? – спросила Кристина. – Слышала, что кое-кто у нас собирается стать папой?

– Нет, но теперь слышу.

Чарли обернулась к Хенрику и улыбнулась, насколько смогла.

– Как здорово. Так за вас рада.

– Спасибо, – пробормотал Хенрик, и по его лицу разлился румянец.

«По крайней мере, он не утратил способность стыдиться, – подумала Чарли. – Уже что-то».

– А как чувствует себя Анна? – спросила Кристина, не уловив возникшей напряженности.

– Собственно говоря, довольно плохо, – ответил Хенрик, – но сейчас вроде бы стало немного получше.

– А ты разве не пойдешь на утреннее совещание? – спросила Кристина, когда Чарли поднялась и двинулась к двери.

– Пойду, но до него еще три минуты.

Зайдя в туалет, Чарли подставила запястья под струю ледяной воды. Этому ее научила Бетти. «Когда кровь закипает и мозг горит, холодная вода – лучшее средство. Держи запястья вот так – нет, не убирай, скоро ты ничего не будешь чувствовать, словно под наркозом. Держись, моя дорогая. Потерпи еще немного. Ну вот, теперь понимаешь? Чувствуешь, как все отступает?»

Чарли закрыла глаза, пытаясь выкинуть все из головы – не думать ни о чем, представлять себе белую комнату с белым потолком, белым полом, белыми стенами без окон. Но перед глазами все время вставало лицо жены Хенрика, ее руки на животе, рука Хенрика, нежно обнимающая ее за плечи, их радость по поводу будущего ребенка.

В последний раз Чарли переспала с Хенриком всего месяц назад. Внезапно он оказался у стойки в ее любимом баре – стоял, ухмылялся и делал вид, что попал туда совершенно случайно. Когда он предложил ей выпить, она ответила, что не хочет, что они больше не общаются в нерабочее время, но он настаивал. Можно же просто выпить по коктейлю и поговорить о том, что было в прошлом. В конце концов Чарли согласилась, но только на коктейль – никаких разговоров об их отношениях, у нее нет ни малейшего желания ворошить прошлое. Она уже выяснила для себя все, что ей нужно было знать: что Хенрик – трусливый и лживый человек, весьма высокого мнения о самом себе. Она это прекрасно понимала, но ее чувствам, казалось, на все наплевать. Чарли частенько говорили, что она человек рациональный, но, едва речь заходила о Хенрике, интеллект пасовал перед влечением, потому что единственное, чего ей хотелось, пока они сидели в баре, попивая «Лонг-Айлэнд», – привести его к себе домой и всю ночь заниматься с ним сексом. И потому после третьего напитка она именно так и поступила.

Радуйся, что он не твой, Чарлин. На что тебе непорядочный мужик? Зачем страдать по человеку, у которого нет совести?

Чарли открыла глаза. Она не хочет Хенрика. Ей казалось, что она его хочет, потому что она убеждала себя, что он другой, что в нем есть глубина. Но он всего лишь…

Он просто самый обычный мужик, моя дорогая. Не трать на него время.

Кто-то подергал дверь туалета.

– Простите, – услышала она снаружи голос Андерса. – Не заметил, что тут занято.

Чарли закрутила краны. Похлопала мокрыми пальцами под глазами, вытерла руки туалетной бумагой и вышла.

– Все в порядке? – спросил Андерс.

– Да. Просто немного простужена.

– Пропустим пивка после работы? Целую вечность не ходили вместе.

– Восемь месяцев, – уточнила Чарли.

– Неужели так долго? – Андерс наморщил лоб, словно не веря, что это правда. – Да, пожалуй, так и есть. В последний месяц перед рождением Сэма я был дома, а с тех пор… с тех пор ни разу не ходил в бар.

– Мария тебя не отпустит, – сказала Чарли и улыбнулась.

– У меня есть и собственная воля.

– Отлично. Тогда пойдем пропустим по бокалу вечерком.

– Я только позвоню Марии и уточню у нее, – сказал Андерс.

– Договорились, – откликнулась Чарли. – Оставим пока вопрос открытым.

3

Когда утреннее совещание закончилось, Чалле попросил Чарли зайти ненадолго к нему в кабинет. Она вошла вслед за ним и закрыла за собой дверь.

– Я проверил состояние выходных и сверхурочных у всех сотрудников, – сказал Чалле, усевшись за письменный стол.

– И что? – спросила Чарли.

– И я не удивился, обнаружив, что у тебя больше всего неотгулянного отпуска.

– Так-так.

– Ты собираешься его использовать?

– Я же брала две недели в июле.

– Полторы, – уточнил Чалле. – А в прошлом году – ни единой недели.

– Да, но сейчас я веду важное расследование.

– Все расследования важные, – возразил Чалле. – Работа у нас есть всегда.

Чарли понимала, к чему он клонит – скоро он заговорит, что никому не будет пользы от того, что она принимает этот случай так близко к сердцу. Он уже заметил некую повторяющуюся закономерность – как он сказал при их прошлом разговоре, – что случаи, где пострадали социально незащищенные молодые женщины, слишком глубоко задевают ее, что она рискует довести себя до выгорания, а это ничего не даст ни жертвам, ни их близким, ни ей самой.

Перед глазами Чарли снова встали картины – обнаженные женские тела, взгляд трехлетней девочки, сидевшей в одиночестве в квартире. Как можно не принимать все это близко к сердцу?

– Я не имею в виду, что ты должна брать отпуск прямо сейчас, Чарли! Я просто хотел сказать, что тебе, как и всем остальным людям, требуются периоды восстановления.

С этим Чарли согласилась, но отметила, что потребность в восстановлении может выглядеть по-разному у разных людей.

Чалле ответил, что так и есть, но его обязанность сказать, если он считает, что кому-то из сотрудников надо отдохнуть. Ибо незаменимых нет. Кладбища – прекрасное тому подтверждение.

Чарли даже не улыбнулась этому нелепому выражению. Вместо этого она спросила, не связан ли этот разговор с летними событиями.

– Он связан очень много с чем, – ответил Чалле. – С событиями в Вестергётланде, с твоим употреблением алкоголя. И с тем, что у тебя усталый вид. В нашей профессии я не раз наблюдал, как очень толковые люди ломались, сгорая на работе, а я не могу себе позволить лишиться тебя.

– Ничего со мной не случится, – проговорила Чарли и с трудом сдержалась, чтобы не добавить: «Разве ты сам не говорил только что, будто незаменимых нет? Определись, пожалуйста, чего ты хочешь».

– Ты не можешь этого знать, истощение и выгорание нельзя победить усилием воли. Сама наверняка не хуже меня знаешь.

– Знаю, но если бы это было так, я бы уже давно выгорела. Кстати, я начала ходить к психотерапевту. Я делаю все, чего ты от меня требуешь.

– И это хорошо, – подхватил Чалле, – но я бы хотел, чтобы ты взяла несколько недель подряд. Может быть, когда это следствие закончится. Я тебя не заставляю, – добавил он, поймав взгляд Чарли, – но подумай об этом.

– Само собой. Я подумаю.

Чарли вышла из кабинета Чалле с легким ощущением удушья. Ей куда больше нравился Чалле в роли требовательного начальника, чем когда он пытался изображать заботливого папашу.

Если бы он хоть немного понимал, что для нее хорошо, он бы догадался, что длительный отпуск в таком состоянии стал бы для нее разрушительным. Чем она должна заполнять свои дни? Чтением? А потом? Велик риск, что она пойдет в бар и выпьет пива, а потом закажет еще и еще, а вернувшись затем на работу, будет нуждаться в восстановлении более, чем когда-либо.

Вернувшись в свой кабинет, Чарли продолжила кропотливые поиски людей из круга общения двух эстонских женщин. Запутанный клубок из кличек и прозвищ, незарегистрированных телефонов и тупиковых ходов. Чарли испытывала стресс от того, что следствие топчется на месте. На образцы ДНК, снятые с тел, соответствий в системе не обнаружилось, а немногочисленные полученные сигналы ни к чему не привели.

Через несколько часов она почувствовала, что нуждается в передышке. Чтобы немного отвлечься, она открыла Гугл и ввела имя Юхан Ру. Давненько она не проверяла, что он там еще написал. В поиске возникла статья, которую она раньше не читала. «Какая судьба постигла Франческу Мильд?» Чарли кликнула на ссылку, чтобы увидеть текст статьи. «В ночь с седьмого на восьмое октября 1989 года из фамильной усадьбы Гудхаммар, расположенной неподалеку от поселка Гюльспонг в Вестергётланде, исчезла шестнадцатилетняя ученица школы-интерната Франческа Мильд». Чарли остановилась, а потом начала читать предложение с начала. «… неподалеку от поселка Гюльспонг в Вестергётланде». И год – 1989. Почему никто ни словом не обмолвился об этой девушке, когда они искали Аннабель? Чарли покачала головой и продолжала читать. Родители уехали в гости, а Франческа и ее старшая сестра оставались дома одни. Сестра заснула рано и только утром следующего дня заметила отсутствие Франчески.