3 książki za 35 oszczędź od 50%

Найди его, а я разберусь

Tekst
Przeczytaj fragment
Oznacz jako przeczytane
Найди его, а я разберусь
Czcionka:Mniejsze АаWiększe Aa

James Hadley Chase

YOU FIND HIM, I'LL FIX HIM

Copyright © Hervey Raymond, 1956

All rights reserved

Серия «Звезды классического детектива»

Перевод с английского Елены Королевой

Серийное оформление и оформление обложки Валерия Гореликова

© Е. А. Королева, перевод, 2022

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2022

Издательство АЗБУКА®

* * *

Часть первая

I

Жарким июльским днем я дремал у себя в кабинете, никому не досаждая и покончив со всеми важными делами, когда меня внезапно привел в чувство телефонный звонок.

Я поднял трубку:

– Да, Джина?

– Звонит мистер Шервин Чалмерз, – задыхаясь, проговорила Джина.

Я и сам начал задыхаться.

– Чалмерз? Боже мой! Но он же не здесь, не в Риме?

– Звонок из Нью-Йорка.

Я снова задышал, хотя и не полной грудью.

– Ладно, соединяй, – произнес я и подался вперед, разволновавшись, словно старая дева, обнаружившая у себя под кроватью мужчину.

Уже четыре года я возглавлял римский офис редакции «Нью-Йорк вестерн телеграмм», но мне впервые предстояло говорить с самим Чалмерзом, владельцем газеты.

Он был мультимиллионером, диктатором в своей специфической сфере деятельности и блистательным газетчиком. Телефонный звонок Шервина Чалмерза был равнозначен приглашению на чай в Белый дом от самого президента США.

Я прижал трубку к уху и принялся ждать. Слышались обычные щелчки и треск, а затем ровный женский голос произнес:

– Мистер Доусон?

Я подтвердил, что это я.

– Не могли бы вы подождать мистера Чалмерза на линии?

Я сказал, что подожду, и подумал, как бы она отреагировала, если бы я заявил, что не стану ждать.

Снова послышались щелчки и треск, а затем голос, похожий на удары молота по наковальне, загромыхал мне в ухо:

– Доусон?

– Да, мистер Чалмерз.

Последовала пауза, а я гадал, за что сейчас получу нагоняй. Наверняка меня ждет нагоняй. Ведь с чего бы этому великому человеку звонить мне – разве только он чем-нибудь недоволен.

Поэтому то, что последовало дальше, стало для меня полной неожиданностью.

– Слушайте, Доусон, – сказал он, – завтра в Рим, рейсом в одиннадцать пятьдесят, прилетает моя дочь. Хочу, чтобы вы встретили ее и проводили в отель «Эксельсиор». Моя секретарша забронировала для нее номер. Вы выполните мое поручение?

В первый раз в жизни я услышал, что у него есть дочь. Я знал, что он был женат четыре раза, но вот существование дочери стало для меня новостью.

– Она будет учиться в римском университете, – продолжал он, выпаливая слова так поспешно, словно ему была смертельно скучна эта тема и хотелось как можно скорее покончить с ней. – Если ей что-то понадобится, я сказал, чтобы обращалась к вам. Но я не хочу, чтобы вы ссужали ее деньгами. Это важно. Она получает от меня шестьдесят долларов в неделю – сумма вполне достаточная для молодой девушки. У нее имеется работа, и, если она будет выполнять ее в соответствии с моими требованиями, у девочки не возникнет особой нужды в деньгах. Но мне важно знать, что рядом есть человек, способный помочь, если ей что-то потребуется, если она заболеет или случится что-нибудь еще.

– Значит, у вашей дочери нет в Риме знакомых? – уточнил я, поскольку мне не понравилось, как все это звучит. Нянька из меня получится так себе.

– Я снабдил ее кое-какими контактами, да и в университете она с кем-нибудь познакомится, – сказал Чалмерз. Я услышал в его голосе раздражение.

– Хорошо, мистер Чалмерз. Я встречу вашу дочь и, если ей что-нибудь понадобится, все устрою.

– Именно это я и хотел услышать. – Последовала пауза, затем он прибавил: – А ваши дела как, в порядке? – Он спрашивал без особого интереса.

Я сказал, что дела сейчас идут несколько вяло.

Снова долгая пауза – я слушал его тяжелое дыхание. Мне живо представлялся невысокий толстый человек с подбородком, как у Муссолини, с глазками-буравчиками и линией рта, похожей на медвежий капкан.

– На прошлой неделе Хаммерсток говорил мне о вас, – произнес он внезапно. – Кажется, он считает, что вас стоит вернуть сюда.

Я сделал медленный, осторожный вдох. Последние десять месяцев я изнывал от желания услышать эту новость.

– Что ж, я, конечно, не против, если это возможно устроить.

– Я подумаю.

Щелчок, раздавшийся в ухе, означал, что он отключился. Я положил телефонную трубку на место, откинулся в кресле, чтобы немного отдышаться, и уставился в стену перед собой, размышляя о том, как было бы здорово оказаться дома после четырех лет, проведенных в Италии. Не то чтобы я не любил Рим, просто я понимал, что, пока сижу на этой должности, у меня нет шансов ни на увеличение жалованья, ни на карьерный рост. Если я хочу чего-то добиться, мне обязательно надо вернуться в Нью-Йорк.

После нескольких минут напряженных раздумий, которые ни к чему меня не привели, я вошел в кабинет Джины.

Джина Валетти, смуглая, миловидная, веселая девушка двадцати трех лет, была моей секретаршей и главным доверенным лицом с тех пор, как я возглавил римский офис редакции. Меня всегда приводило в недоумение, как девушка с таким лицом и фигурой может быть еще и настолько умна.

Джина оторвалась от печатной машинки и вопросительно взглянула на меня.

Я рассказал ей о дочери Чалмерза.

– Звучит восхитительно, правда? – Я присел на край ее стола. – Чванливой корове с неоконченным высшим требуется мой совет и внимание – ради этого я и служу в «Вестерн телеграмм»!

– Она вполне может оказаться красоткой, – с холодком проговорила Джина. – Многие американские девушки красивы и привлекательны. Ты можешь влюбиться в нее. А если женишься на ней, обеспечишь себе весьма завидную жизнь.

– У тебя на уме одни женитьбы, – фыркнул я. – Все вы, итальянки, одинаковы. Ты ведь не видела Чалмерза, зато я видел. Не может она быть красоткой при таком папаше. Кроме того, он не захочет меня себе в зятья. Наверняка у него куда более грандиозные планы насчет своей дочери.

Джина смерила меня долгим, неторопливым взглядом из-под загнутых черных ресниц, а затем пожала красивыми плечами.

– Подожди, пока не увидишь ее, – сказала она.

Джина ошиблась, хотя ошибся и я. Хелен Чалмерз не была красоткой, но при этом она не была и чванливой коровой. Мне она показалась во всех смыслах отрицательной величиной. Блондинка, очки в роговой оправе, какая-то мешковатая одежда и туфли на плоской подошве. Волосы собраны в пучок на затылке. Она казалась такой скучной, какой только и может быть настроенная на серьезную учебу студентка.

Я встретил ее в аэропорту и отвез в отель «Эксельсиор». Я произнес все вежливые фразы, какие полагается произносить перед незнакомыми людьми, и она так же вежливо мне отвечала. К тому времени, когда я доставил ее в отель, она так наскучила мне, что я уже не чаял от нее удрать. Я предложил звонить мне в редакцию, если ей что-нибудь понадобится, дал номер телефона и откланялся. Я был совершенно уверен, что она сможет разобраться с любой потенциальной проблемой без моего совета и участия.

Джина послала в отель цветы от моего имени. Еще она составила каблограмму[1] Чалмерзу, сообщая о благополучном прибытии его дочери.

Я чувствовал, что на этом моя миссия окончена, и, поскольку как раз в это время произошла пара любопытных историй, я выбросил из головы мисс Чалмерз и совершенно о ней позабыл.

Спустя дней десять Джина предложила мне позвонить дочери Чалмерза и поинтересоваться, как она поживает. Я так и сделал, однако в отеле мне сказали, что девушка съехала шесть дней назад и у них нет ее нового адреса.

Джина посоветовала мне выяснить, куда она переехала, на тот случай, если об этом меня спросит Чалмерз.

– Ладно, вот ты и выясняй, – сказал я. – А мне некогда.

Джина раздобыла нужную информацию в полицейском управлении. Оказалось, мисс Чалмерз сняла трехкомнатную меблированную квартиру на виа Кавур. Джина разузнала телефонный номер, и я позвонил.

Мисс Чалмерз, кажется, удивилась, когда услышала на другом конце провода мой голос, и мне пришлось дважды повторить свое имя, пока до нее дошло, кто говорит. Похоже, она забыла меня так же крепко, как я забыл ее, и, как ни странно, это меня задело. Она сказала, что у нее все в порядке, она прекрасно со всем справляется, спасибо. В ее голосе угадывалось легкое нетерпение, говорившее о том, что ей не нравятся мои расспросы, и еще она перешла на тот вежливый тон, каким пользуются дочки очень богатых людей, когда беседуют с работниками своих папаш, что совершенно вывело меня из себя.

Я быстро свернул разговор, снова напомнив ей, что готов сделать все, что ей потребуется, и повесил трубку.

Джина, прочитавшая все по моему лицу, тактично заметила:

– В конце концов, она же дочка миллионера.

– Да, я знаю, – отозвался я. – С этой минуты пусть заботится о себе сама. Она фактически послала меня куда подальше.

На том мы и порешили.

Следующие четыре недели я ничего не слышал о мисс Чалмерз. У меня было полно дел в редакции, поскольку через пару месяцев я собирался в отпуск, и мне хотелось, чтобы все было в ажуре к тому моменту, когда из Нью-Йорка прибудет мне на смену Джек Максвелл.

Я собирался погулять недельку по Венеции, а затем провести оставшиеся три недели на юге, на острове Искья. За последние четыре года это был первый мой отпуск, и я ждал его с нетерпением. Я собирался ехать один. Люблю побыть наедине с собой, когда выпадает возможность, и еще мне нравится, что всегда можно передумать и сменить гостиницу или срок пребывания, а если ехать с кем-нибудь, никакой свободы передвижения уже не получится.

 

Спустя четыре недели и два дня после моего телефонного разговора с Хелен Чалмерз мне позвонил Джузеппе Френзи, мой добрый друг, работавший в издании «Л’Италия дель пополо». Он предложил мне отправиться вместе с ним на вечеринку к кинопродюсеру Гвидо Луччино, которую тот устраивал в честь одной кинозвезды, произведшей фурор на кинофестивале в Венеции.

Я люблю итальянские вечеринки. Они шумные и веселые, всегда с отличным угощением. Я сказал Джузеппе, что заеду за ним часов в восемь.

Луччино жил в просторной квартире рядом с Порта Пинчиана[2]. Когда мы добрались до его дома, вдоль тротуара уже выстроились «кадиллаки», «роллс-ройсы» и «бугатти», на фоне которых мой «бьюик» 1954 года совершенно поблек, когда я втиснулся на последнее свободное место.

Вечеринка удалась на славу. С большинством гостей я был знаком. Среди них американцев было не меньше половины, и Луччино, питавший к американцам самые теплые чувства, запасся крепкой выпивкой. Часов в десять, пропустив не один стаканчик неразбавленного виски, я вышел в патио, чтобы полюбоваться луной и немного остыть.

В патио стояла в одиночестве девушка в белом вечернем платье. Ее обнаженные плечи и спина казались фарфоровыми в лунном сиянии. Она опиралась руками на балюстраду и, склонив голову набок, смотрела на луну. В свете луны ее светлые волосы поблескивали, как стекло. Я направился к ней и остановился рядом. И тоже принялся созерцать луну.

– Весьма недурно после той суматохи, что внутри, – заметил я.

– Да.

Она не обернулась, чтобы взглянуть на меня. Я украдкой покосился на нее.

Настоящая красавица. Мелкие черты лица, блестящие алые губы, глаза, сияющие отраженным лунным светом.

– Мне казалось, я знаю в Риме всех, – сказал я. – Как получилось, что с вами мы не знакомы?

Она повернула голову и взглянула на меня. Затем улыбнулась.

– Мы знакомы с вами, мистер Доусон, – сказала она. – Неужели я так сильно изменилась, что вы меня не узнаете?

Я таращился на нее, внезапно ощутив, как пульс у меня участился и что-то сжалось в груди.

– Я не узнаю вас, – признался я, думая, что передо мной стоит самая прекрасная женщина в Риме, такая юная и соблазнительная.

Она рассмеялась:

– Вы в этом уверены? Я же Хелен Чалмерз.

II

Моим первым порывом, когда я услышал ее имя, было сказать, как она изменилась, как я удивился, увидев, насколько она прекрасна, и наговорить прочей ерунды, однако, глядя в эти сияющие отраженным светом луны глаза, я передумал. Я понял, какой ошибкой будет сообщать очевидное.

Я провел с ней в патио полчаса. Эта неожиданная встреча выбила меня из колеи. Я отчетливо сознавал, что она дочь моего босса. Сама она тоже держалась скованно, но скучной не казалась. Мы вели разговор о разных отвлеченных предметах. Обсуждали вечеринку, говорили о том, кто есть кто, о том, как хорош оркестр и как чудесна ночь.

Меня тянуло к ней, как булавку притягивает к магниту. Я не мог отвести от нее взгляд. Я не мог поверить, что это прелестное создание – та же самая девушка, которую я встречал в аэропорту, это казалось просто невозможным.

Внезапно, посреди нашего разговора о высоких материях, она спросила:

– Вы здесь на машине?

– Ну да. Стоит на улице.

– Вы не довезете меня до дома?

– Что, прямо сейчас? – Я ощутил разочарование. – Вечеринка скоро достигнет апогея. Разве вы не хотите потанцевать?

Она внимательно посмотрела на меня. Взгляд ее голубых глаз ощупывал, вызывал неловкость.

– Извините. Я не собиралась вас торопить. Не волнуйтесь, я возьму такси.

– Ничего вы меня не торопите. Если вы действительно хотите уйти, я с радостью доставлю вас домой. Просто мне казалось, вам здесь нравится.

Она пожала плечами и улыбнулась.

– Где ваша машина?

– В конце улицы, черный «бьюик».

– В таком случае встретимся в машине.

Она отошла, а когда я хотел ее сопроводить, она вскинула руку в безошибочно читавшемся жесте. Она давала понять, что нас не должны видеть вместе.

Я позволил ей уйти вперед, пока закуривал сигарету. Внезапно все стало похоже на тайный сговор. Я заметил, что руки у меня подрагивают. Дав ей пару минут, я вернулся в набитую людьми просторную гостиную, высматривая Луччино, но, так и не увидев его, решил, что мои благодарности подождут до завтрашнего утра.

Я вышел из квартиры, спустился по лестнице и оказался на длинной улице.

Оказалось, мисс Чалмерз уже ждет в «бьюике». Я уселся на водительское сиденье.

– Поезжайте в самое начало виа Кавур.

Я поехал по виа Витторио-Венето. Обычно плотное движение в этот час немного ослабло, и у меня ушло всего десять минут, чтобы довезти ее до улицы, на которой она жила. За время пути никто из нас не проронил ни слова.

– Остановите, пожалуйста, здесь, – попросила она.

Я затормозил и вышел из машины. Обошел ее кругом, открыл для нее дверцу с пассажирской стороны. Она вышла и оглядела из конца в конец пустынную улицу.

– Подниметесь ко мне? Не сомневаюсь, у нас найдется немало тем для разговоров, – сказала она.

Я снова вспомнил, что она дочь моего босса.

– Я бы с удовольствием, но, наверное, не стоит, – ответил я. – Уже поздно. Не хочу никого беспокоить.

– Вы никого не побеспокоите.

Она двинулась по улице, а я погасил фары в машине и последовал за ней.

Я рассказываю об этом так подробно, потому что хочу, чтобы у вас сложилось верное представление о начале наших с Хелен отношений. Возможно, в это сложно поверить, однако, знай я, что в квартире никого нет: ни подруги, ни прислуги – вообще ни души, меня туда и на аркане не затащили бы. Только я не знал. Я думал, что там будет хотя бы домработница.

Но все равно меня смущало, что я иду в гости к девушке в столь поздний час. Я все гадал, как отреагирует Шервин Чалмерз, если кто-нибудь расскажет ему, что меня заметили входящим в квартиру его дочери без четверти одиннадцать вечера.

Мое будущее и все, что с ним связано, было в руках Чалмерза. Одно его слово – и меня вышибут из газетного мира раз и навсегда. Заводить роман с его дочерью, вероятно, так же опасно, как заводить роман с гремучей змеей.

Обдумывая все впоследствии, я осознал, что Хелен тоже не собиралась рисковать. Она не позволила мне выйти с ней вместе из квартиры Луччино и велела остановить машину в двух сотнях ярдов от входа в ее дом, чтобы ни один умник из числа моих друзей, заметив мою машину, не смог бы сложить два и два.

Мы поднялись на ее этаж в автоматическом лифте, никого не встретив в фойе. В квартиру мы вошли никем не замеченные. Когда Хелен закрыла входную дверь и провела меня в большую красивую гостиную с неярким светом, украшенную вазами с цветами, я внезапно осознал, что мы с ней в квартире вдвоем.

Она бросила в кресло свой палантин и подошла к изысканному коктейльному бару.

– Будете ржаной виски или джин?

– Вы ведь не одна здесь живете? – поинтересовался я.

Она обернулась и пристально посмотрела на меня. В приглушенном свете выглядела она ошеломительно.

– Почему же нет? Одна. Разве это преступление?

Я ощутил, как у меня вспотели ладони.

– Я не могу остаться. Вы должны это понимать.

Она продолжала сверлить меня взглядом, и ее брови удивленно поползли вверх.

– Значит, вы боитесь моего отца?

– Дело не в том, что я боюсь вашего отца, – ответил я, разозлившись, что она с такой проницательностью попала прямо в точку. – Я не могу оставаться здесь с вами наедине, и вы должны это понимать.

– Ну, не глупите, – раздраженно бросила она. – Неужели нельзя вести себя по-взрослому? Если мужчина и женщина остаются в квартире наедине, разве это означает, что они должны вести себя неприлично?

– Загвоздка не в этом. Так подумают другие.

– Какие другие?

Она меня переиграла. Я знал, что никто не видел, как мы входили в квартиру.

– Меня могут увидеть, когда я буду выходить. Кроме того, это вопрос принципа…

Она неожиданно рассмеялась:

– О боже мой! Ну хватит уже разыгрывать из себя ханжу, угомонитесь.

Мне надо было хватать шляпу и бежать. Если бы я так и сделал, спасся бы от множества неприятностей, мягко говоря. Но есть во мне какая-то бесшабашная удаль, которая время от времени пересиливает обычную рассудительность, – именно это и случилось в тот момент.

Поэтому я сел и глотнул протянутого мне неразбавленного ржаного виски со льдом, наблюдая, как она смешивает для себя джин с тоником.

В Риме я прожил уже четыре года и вел себя все это время не вполне безгрешно. Итальянки добросердечные и привлекательные.

Мне довелось пережить с некоторыми из них весьма запоминающиеся моменты, однако, сидя там и глядя на Хелен в белом платье, я сознавал, что это самый запоминающийся момент из всех. Это было нечто особенное, нечто такое, от чего у меня перехватывало дыхание и ощущалась легкая эйфория.

Хелен отошла к камину и прислонилась к каминной полке, поглядывая на меня с легкой улыбкой.

Поскольку я сознавал всю опасность положения и уже сам с готовностью лез прямо на рожон, я спросил:

– Ну, как ваша учеба в университете?

– О, это была просто уловка, – беззаботно отмахнулась она. – Пришлось придумать какой-то предлог для отца, иначе он не отпустил бы меня сюда одну.

– Вы хотите сказать, что не учитесь в университете?

– Конечно нет.

– Но если он узнает?

– Да откуда? Он слишком занят своими делами, чтобы переживать из-за меня, – ответила она, и я уловил в ее голосе горестную нотку. – На самом деле ему интересны только он сам и его нынешняя женщина. А я лишь путалась у него под ногами, поэтому и сказала, что хочу изучать архитектуру в римском университете. Между Римом и Нью-Йорком много миль. Пока я в Риме, я не смогу нечаянно войти в комнату, где отец пытается убедить очередную охотницу за состоянием, что он гораздо моложе, чем выглядит, поэтому он и ухватился за мысль отправить меня сюда.

– Значит, очки в роговой оправе, туфли на низком каблуке и пучок на затылке были частью маскарада? – уточнил я, понимая, что она, рассказывая все это, делает меня соучастником, и если Чалмерз узнает, моя голова полетит с плеч вместе с ее.

– Разумеется. Дома я всегда так одеваюсь. Отец убежден, что я серьезная студентка. Если бы он увидел меня такой, как сейчас, он нанял бы какую-нибудь благонадежную старуху мне в дуэньи.

– И вы так спокойно об этом говорите?

– А почему бы нет? – Она прошлась по комнате и упала в шезлонг. – Моя мать умерла, когда мне было десять. У отца после нее было еще три жены, две из которых всего на пару лет старше меня сегодняшней, а третья даже моложе. И всем им я была нужна как эпидемия полиомиелита. Мне нравится жить самой по себе, я веселюсь на полную катушку.

Глядя на нее, я мог поверить, что она веселится на полную катушку – наверное, даже беспечнее, чем стоило бы.

– Вы совсем еще ребенок, и такая жизнь не для вас, – заявил я.

Она засмеялась:

– Мне двадцать четыре, я не ребенок, и именно такая жизнь мне нравится.

– Зачем рассказывать об этом мне? Что мне помешает отправить вашему отцу тревожную телеграмму и сообщить о происходящем?

Она покачала головой:

– Вы этого не сделаете. Я говорила с Джузеппе Френзи. Он очень хорошо отзывался о вас. И я не привела бы вас сюда, если бы не была в вас уверена.

– Для чего именно вы привели меня сюда?

Она пристально посмотрела на меня, и от выражения, застывшего в ее глазах, у меня вдруг перехватило дыхание. Это выражение считывалось безошибочно: она приглашала меня перейти к действию и заняться с ней любовью.

– Вы мне понравились, – сказала она. – Итальянцы здорово приедаются. Они такие настойчивые и прямолинейные. Я попросила Джузеппе привести вас на вечеринку, и вот мы здесь.

Не думайте, что я не ощутил искушения. Я понимал, что от меня требуется всего лишь подняться и заключить ее в объятия, и я не встретил бы сопротивления. Только это было слишком уж вульгарно, слишком бездушно, и такое отношение с ее стороны меня шокировало. Кроме того, я не забывал о своей работе. Мне больше хотелось сохранить должность, чем путаться с дочкой босса. Я поднялся с места.

 

– Понятно. Что ж, уже поздно. Мне еще надо закончить кое-какую работу, прежде чем ложиться спать. Я поеду.

Она пристально глядела на меня, поджав губы.

– Но вы не можете уйти так сразу. Вы ведь только что пришли.

– Прошу прощения. Мне надо идти.

– То есть вы не хотите остаться?

– Я не просто не хочу – я не останусь.

Она вскинула руки и запустила пальцы себе в волосы. Наверное, это самый провокационный жест, на который способна женщина. Если у нее еще и фигура подходящая, нет движения более красноречивого, чем эти поднятые руки и устремленный на мужчину взгляд, каким Хелен смотрела на меня. Я едва не поддался, но все-таки устоял.

– Я хочу, чтобы вы остались.

Я покачал головой:

– Мне действительно нужно идти.

Она всматривалась в меня один долгий миг, и в глазах ее не отражалось никаких чувств. Затем она пожала плечами, опустила руки и встала.

– Ладно, если вам так хочется.

Она подошла к двери, открыла ее, вышла в прихожую. Я последовал за ней, взял шляпу, которую оставил в прихожей на стуле. Она распахнула входную дверь, выглянула в коридор, затем отступила в сторону.

Мне очень не хотелось уходить. Мне пришлось сделать над собой усилие, чтобы шагнуть в коридор.

– Может быть, вы не откажетесь как-нибудь поужинать со мной или сходить в кино?

– Мне будет очень приятно, – вежливо отозвалась она. – Спокойной ночи.

Она отстраненно улыбнулась и захлопнула дверь у меня перед носом.

III

Конечно же, на этом дело не кончилось. Я хотел бы оставить все как есть, однако отношения между таким мужчиной, как я, и такой девушкой, как Хелен, рано или поздно обязательно усложняются.

Я старался выбросить мысли о ней из головы, но не преуспел в этом. Я постоянно вспоминал выражение, застывшее в ее глазах, когда я уходил, и это сводило меня с ума. Я понимал, что нарываюсь на неприятности, но все же в Хелен было такое очарование, что всякие неприятности казались нереальными. В моменты просветления я говорил себе: ведь я же вижу, что она настоящая зараза, однако в моменты не столь просветленные я говорил: да какая разница?

Следующие дней пять или шесть она не выходила у меня из головы. Я не рассказывал Джине о том, как повстречался с Хелен на вечеринке, однако Джина обладала весьма неприятной способностью понимать, что у меня на уме, и я несколько раз ловил на себе ее недоуменный, вопрошающий взгляд.

На шестой день я более-менее дозрел. Эта потрясающая блондинка настолько захватила мои мысли, что я никак не мог сосредоточиться на работе. Я решил разрядить напряжение и, вернувшись домой, позвонил Хелен.

Никто не взял трубку. За вечер я звонил трижды. На четвертой попытке, приблизительно в два часа ночи, трубку сняли, и я услышал ее голос:

– Алло?

– Это Эд Доусон, – сказал я.

– Кто?

Я усмехнулся в трубку. Это было уже откровенно шито белыми нитками. И подсказало мне, что она заинтересована во мне так же, как я – в ней.

– Давайте я освежу вашу память. Я тот парень, который возглавляет редакцию «Вестерн телеграмм» в Риме.

Тогда она засмеялась.

– Привет, Эд!

Так-то лучше.

– Мне одиноко, – пожаловался я. – Есть надежда, что ты согласишься встретиться со мной завтра вечером? Я подумал, если тебе нечем заняться, мы могли бы поужинать в «Альфредо».

– Ты не подождешь минутку? Мне надо свериться с записной книжкой.

Я ждал, понимая, что она решила меня проучить, но мне было наплевать. После двухминутной паузы она вернулась к телефону.

– Завтра вечером не смогу. У меня назначена встреча.

Мне следовало бы выразить огорчение и повесить трубку, но я зашел слишком далеко, чтобы отступать.

– В таком случае когда ты свободна?

– Скажем, в пятницу.

Оставалось еще три дня.

– Хорошо, значит, в пятницу вечером.

– Только я не пойду в «Альфредо». Есть какое-нибудь место поспокойнее?

Это заставило меня притормозить. Я не подумал о том, что нам опасно появляться на людях вместе, а вот она подумала.

– Да, верно. Как насчет маленького ресторанчика напротив фонтана Треви?

– Хорошо. Да, это было бы здорово.

– Встретимся прямо там. В котором часу?

– В половине девятого.

– Ладно, тогда до встречи.

До пятницы моя жизнь потеряла смысл. Я видел, что Джина переживает из-за меня. Впервые за четыре года я срывал на ней свое раздражение. Я не мог сосредоточиться, был не в состоянии проявить интерес к текущей работе. На уме была одна Хелен.

Мы поужинали в маленьком ресторанчике. Ужин был неплохой, но не могу вспомнить, что именно мы ели. Оказалось, мне трудно поддерживать беседу. Мне хотелось лишь смотреть на Хелен. Она держалась холодно, отстраненно, но в то же время так и манила. Если бы она пригласила меня к себе, я пошел бы, послав ко всем чертям Шервина Чалмерза, однако она не пригласила. Она сказала, что доедет до дома на такси. Когда я намекнул, что мог бы ее проводить, она красиво меня отшила. Я стоял перед рестораном, глядя, как такси маневрирует по узкой улице, пока не потерял его из виду. Затем я пешком отправился к себе, переполненный разными мыслями. Свидание не помогло, на самом деле после него стало только хуже.

Спустя три дня я снова позвонил Хелен.

– Я сильно занята, – сказала она, когда я предложил сходить в кино. – Сомневаюсь, что удастся вырваться.

– А я так надеялся. Через пару недель я уезжаю в отпуск. И тогда мы не увидимся еще целый месяц.

– Ты уезжаешь на месяц?

Голос ее зазвенел, как будто мне удалось вызвать ее интерес.

– Да. Поеду в Венецию, а оттуда на Искью. Собираюсь задержаться там недели на три.

– С кем ты едешь?

– Я еду один. Но сейчас не об этом: как насчет кино?

– Ладно, может быть. Не знаю. Я сама тебе позвоню. А сейчас мне пора. Ко мне кто-то пришел. – И она повесила трубку.

Она молчала пять дней. Затем, когда я уже собирался перезвонить сам, она позвонила мне на домашний номер.

– Я все собиралась тебе позвонить, – сказала она, как только я снял трубку, – но до сих пор не было ни минуты свободной. Ты сейчас занят чем-нибудь?

Было уже двадцать минут первого ночи. Я собирался ложиться спать.

– Ты имеешь в виду, прямо в эту минуту?

– Да.

– Нет. Я собирался в постель.

– Может, приедешь ко мне? Только машину перед домом не ставь.

Я не стал колебаться.

– Конечно, сейчас приеду.

Я прокрался в ее многоквартирный дом словно вор, старательно следя за тем, чтобы никто меня не заметил. Ее дверь была приоткрыта, и мне всего лишь оставалось шагнуть из лифта прямо в ее прихожую.

Хелен я обнаружил в гостиной, она перебирала стопку долгоиграющих пластинок. Она была закутана в белый шелковый палантин, светлые волосы струились по плечам. Выглядела она прекрасно и знала об этом.

– Значит, нашел дорогу? – спросила она, откладывая в сторону пластинки и улыбаясь мне.

– Это было нетрудно. – Я закрыл дверь. – Ты понимаешь, что мне не стоит сюда приходить – это прямой путь к настоящим неприятностям?

Она пожала плечами:

– Ты не обязан оставаться.

Я подошел к ней.

– Я и не собираюсь оставаться. Зачем ты просила меня приехать?

– Да ради бога, Эд! – нетерпеливо воскликнула она. – Неужели ты не можешь на минутку расслабиться?

Теперь, когда я оказался с нею наедине, я снова насторожился. Одно дело мечтать о том, чтобы остаться с нею наедине, но совсем другое – действительно остаться вдвоем, когда твоя карьера зависит от возможного разоблачения. Я уже сожалел, что приехал.

– Не могу расслабиться, – сказал я. – Слушай, мне приходится думать о будущем. Если твой отец когда-нибудь узнает, что я закрутил с тобой роман, мне конец. Это серьезно. Он позаботится о том, чтобы я не получил работы ни в одной газете до конца своих дней.

– А ты закрутил со мной роман? – спросила она, широко раскрывая глаза и глядя на меня с изумлением.

– Ты понимаешь, о чем я говорю.

– Но он не узнает, откуда же ему узнать?

– Он может. Если кто-нибудь увидит, как я прихожу сюда или ухожу, ему сообщат.

– Значит, ты должен быть осторожнее, чтобы тебя не увидели. Это не так уж трудно.

– Хелен, работа значит для меня все. Это моя жизнь.

– А ты не из тех, кого называют романтиками, верно? – сказала она и засмеялась. – Мои итальянцы не думают о работе, они думают обо мне.

– Но речь сейчас не о твоих итальянцах.

– Ну, Эд, сядь наконец и успокойся. Теперь ты уже здесь, зачем же так себя накручивать?

Тогда я сел, твердя про себя, что сошел с ума, явившись сюда.

Она подошла к бару.

– Будешь скотч или ржаной виски?

– Наверное, скотч.

Я наблюдал за ней, размышляя, зачем она позвала меня в такой поздний час. Соблазнять меня она точно не собиралась.

– Да, Эд, пока я не забыла: ты не взглянешь на эту камеру? Купила вчера, а вот эта штуковина, затвор, не работает. Ты понимаешь что-нибудь в кинокамерах?

Она махнула рукой на дорогой кожаный футляр, висевший на стуле. Я подошел, открыл футляр и вынул шестнадцатимиллиметровую кинокамеру «Болекс» с турелью на три сменных объектива.

– Ого! Классно, – сказал я. – Но, Хелен, что ты собралась делать с таким аппаратом? Он, наверное, стоит кучу денег.

Она засмеялась.

– Действительно дороговато, но мне всегда хотелось кинокамеру. Должно же у девушки быть хотя бы одно хобби, как ты считаешь? – Она бросила в два бокала колотый лед. – Хочу снять фильм, как я была в Риме – буду пересматривать на старости лет.

1Каблограмма – телеграмма, переданная по подводному кабелю, уложенному на дне моря (океана).
2Порта Пинчиана – античные ворота в Риме.