Манускрипт дьявола

Tekst
27
Recenzje
Przeczytaj fragment
Oznacz jako przeczytane
Jak czytać książkę po zakupie
Nie masz czasu na czytanie?
Posłuchaj fragmentu
Манускрипт дьявола
Манускрипт дьявола
− 20%
Otrzymaj 20% rabat na e-booki i audiobooki
Kup zestaw za 46,93  37,54 
Манускрипт дьявола
Audio
Манускрипт дьявола
Audiobook
Czyta Галина Чигинская
26,08 
Zsynchronizowane z tekstem
Szczegóły
Czcionka:Mniejsze АаWiększe Aa

– Так-таки Тараса Бульбы? – усомнился Бабкин.

– Может быть, я и путаю… Может быть, будет первая глава «Вечеров на хуторе близ Диканьки».

– Ладно, а если серьезно?

– Если серьезно, то, к сожалению, другие исследователи бездушно отобрали пальму первенства у украинского народа и отдали ее китайцам. Говорят, что язык манускрипта по составу слов похож на китайский.

– Подожди-ка… – нахмурился Бабкин. – Какому составу слов?

– Даже в придуманном тексте можно разбить слова на группы и выделить их структуру. Долго объяснять, да и неважно: в конце концов – все равно ведь эта гипотеза не помогла расшифровать манускрипт. Но в настоящее время это одна из самых разрабатываемых версий.

– Кем разрабатываемых?

– Теми энтузиастами, которые по-прежнему ломают головы над книгой Войнича. Знаешь, сколько людей пытается разгадать эту загадку? Если бы я хоть что-нибудь понимал в криптологии, то присоединился бы к ним, честное слово!

Сергей с усмешкой посмотрел на оживившегося Илюшина, в глазах которого загорелся исследовательский огонек:

– Давай-давай! Раскроешь тайну, получишь огромную награду и прославишься.

– Второе – без сомнения, а вот первое – вряд ли. Видишь ли, мой корыстолюбивый друг, за разгадку манускрипта не обещано никакой награды. Все, кто занимается книгой, делают это на чистом азарте, не подкрепленном материальным поощрением.

Бабкин хмыкнул, выражая сомнение в мотивации исследователей рукописи Войнича, и пожал плечами:

– Знаешь, по-моему, все очевидно. И не нужно быть криптологом, чтобы найти объяснение. Манускрипт написан каким-нибудь сумасшедшим, который зарисовывал, как умел, свои фантазии и записывал всякую белиберду! А ученые сидят, расшифровывают…

– Если бы все было так просто! Дело в том, что шифр подчиняется закону Зипфа.

– Что это значит?

– Был такой ученый, – терпеливо начал Макар, – Джордж Зипф, который вывел закон, верный для всех естественных языков. Упрощенно говоря, его формула описывает закономерность распределения слов в большом тексте – или в языке, который вполне может рассматриваться как огромный текст. Если ты напишешь абракадабру и проверишь ее формулой Зипфа, то у тебя ничего не получится. А с манускриптом Войнича получилось.

– Подожди-ка, ты хочешь сказать, что…

– Что это какой-то язык. Возможно, выдуманный, или намешанный из десятков существующих, но язык, а не тарабарщина, как ты предполагаешь.

Сергей задумался.

– А строки написаны слева направо или справа налево? – спросил он.

– Хороший вопрос. Скорее всего, слева направо.

«Скорее всего»! Даже это не смогли точно определить?

Нет. Не смогли определить многое, например, правильно ли собраны страницы книги – возможно, что они перепутаны. Гипотез – воз и маленькая тележка, и среди них есть весьма правдоподобные, вот только одна беда: ни одной из них нет подтверждения.

– Какие гипотезы, например?

– Одни считают, что некий путешественник-итальянец, владеющий редким китайским диалектом, записывал в зашифрованном виде свои впечатления от поездок. Со временем диалект исчез, и в этом причина невозможности расшифровать текст. Сторонники другой гипотезы утверждают, что путешественник ни при чем, а текст написан травниками-алхимиками и зашифрован, чтобы посторонние не могли проникнуть в их тайны. То есть мы имеем дело с фармацевтическим справочником. Это предположение объясняет многочисленные рисунки растений, но совершенно не объясняет, почему большинство из них неизвестны науке.


– Ну… мало ли, что эти травники в своем монастыре вырастили! – глубокомысленно заметил Бабкин. – Вдруг среди них жил средневековый итальянский Мичурин!

– Ваша гипотеза, коллега, безусловно, имеет право на существование, – назидательным тоном сказал Илюшин, поправляя воображаемые очки. – Однако, при всем моем уважении к способностям средневековых итальянских монахов, я очень сомневаюсь в том, что они сумели вырастить клевер с корешком в виде перца и подсолнухи с листьями от росянки.

– Ах, даже так… Слушай, откуда ты все это знаешь?

– Копии страниц давно выложены в сеть, есть большое сообщество, участники которого переписываются друг с другом и делятся догадками. Если ты наберешь в интернете «манускрипт Войнича», то сам увидишь рисунки, и, кстати, в неплохом разрешении. Скорее всего, текст на каждой странице является объяснением рисунка.

– Получается, что рисунки необъяснимы без текста, а текст зашифрован, – подытожил Бабкин, вставая. – Вернемся к нашему делу. Ты считаешь, что исчезновение девчонки каким-то образом связано с ее хобби?

– Понятия не имею, – признался Макар. – Если судить объективно, то вряд ли.

– Сколько я тебя знаю, ты никогда не был сторонником объективных суждений, – проворчал Сергей. – Ладно, работаем.

Он создал на ноутбуке новую папку, быстро забил в документ скудные данные.


Наталья Аркадьевна Куликова, двадцать три года, дизайнер. Не замужем, детей нет. Пятнадцатого мая разговаривала с отцом по телефону из своей квартиры. Аркадий Куликов утверждал, что с дочерью они созванивались каждый день, иногда по нескольку раз. На середине разговора Наташа сказала: «Ой, пап, кто-то пришел. Я тебе перезвоню!» – и повесила трубку. Было двенадцать часов с минутами.

Она не перезвонила.

Аркадий забеспокоился вечером, когда, набрав ее номер, не услышал ответа. Наташа не брала трубку. Испугавшись, Куликов приехал к ней и обнаружил пустую квартиру. Телефон лежал на столе, дверь закрыта на ключ. Аркадий мог бы найти двадцать объяснений тому, почему его дочь была вынуждена срочно уйти из дома, но он не находил ни одного объяснения тому, что она не предупредила его об этом. Той же ночью он приехал к Макару Илюшину, обратиться к которому ему посоветовал друг.

– Итак, что мы знаем о Наталье Куликовой?

– Как минимум, что у нее очень близкие отношения с отцом.

– Неудивительно, учитывая, что он воспитывал ее с детских лет.

Илюшин вывел на экран фотографию пропавшей. Бабкин посмотрел на нее и удивленно вскинул брови, вспомнив, чем увлекается эта девушка.

– Что-то у меня не стыкуется… – пробурчал он себе под нос, но Макар его не услышал – он листал записи, сделанные Сергеем во время разговора с Куликовым.

– Так, что здесь?.. Ага… Подруг нет, общается с друзьями детства. Я начинаю с них. У тебя все как обычно.

«Все как обычно» означало, что Бабкину предстоит опросить всех соседей по дому, чтобы выяснить, не видели ли они кого-нибудь накануне около полудня и не встречались ли им незнакомые люди в их подъезде. Сергей понимал, что придется обойти и соседние дома – их обитатели тоже могли что-то заметить. Бабкин надеялся на то, что кто-нибудь обратил внимание на незнакомую машину.

– Еще морги и больницы?

– Этим ее отец сам занимается. И вот еще что, – добавил Илюшин, подумав, – сфотографируй в квартире Куликовой ту стену, на которой копии страниц манускрипта Войнича. Так, чтобы каждый лист был хорошо виден. И противоположную, с рисунками, тоже – на всякий случай.

– Бестолковым делом мы с тобой занялись на этот раз, – проворчал Сергей, доставая с полки фотоаппарат.

– Почему же?

– Потому что прокуратура раскроет это дело по горячим следам за сутки. Если уже не раскрыла, пока мы с тобой разговоры разговариваем. Достаточно посмотреть записи с видеокамер на улице и в подъезде, чтобы увидеть, с кем выходила Куликова.

– Может быть, может быть… – уклончиво ответил Макар. – А может быть, и нет.

Дозвониться по телефонному номеру Максима Арефьева, оставленному Куликовым, не удалось. Зато Алексей Баренцев взял трубку сразу же, будто только и ждал звонка Макара. Впрочем, примерно так оно и оказалось.

– Я к вам подъеду, – быстро сказал Баренцев, едва только Илюшин представился. – Мне про вас дядя Аркадий рассказал. И о том, что Тошка пропала. Говорите адрес.

– Быстрый парнишка, – пробормотал Илюшин, положив трубку.

– Кто? – спросил из прихожей Бабкин, влезая в утепленную куртку на подкладке.

– Тот самый друг детства. Один из двоих. Будет здесь через полчаса.

* * *

К тому времени, когда я добрался до нужного места, лошади у меня уже не было. Пришлось продать ее одному пройдохе, который, видя бедственное состояние моего облачения и понимая, что деваться мне некуда, назвал сумму в три раза меньше той, что я просил за кобылку юного Сибли. Однако выбирать не приходилось, и пройдоха остался с кобылкой, а я – с деньгами, которые позволили бы мне довести предприятие до конца.

Да-да, именно так – предприятие! Ибо пока я скакал что есть духу прочь от Ланкастера, мой замысел созрел окончательно. Неудачу с лордом Сибли я решил рассматривать как ступень к новой жизни, и тогда все произошедшее предстало передо мной в ином свете. Умный человек всегда извлечет пользу из своих неудач, и двойную пользу – из неудач других! Второе мне особенно хорошо удается, ха-ха!

Бредя по дороге вдоль пастбищ, на которых паслись отары, я вспоминал для поднятия духа те удачные проделки, которые не только принесли мне выгоду, но и оставили после себя приятные чувства. Как-то раз, например, одна вдова из местечка Треширтон сдала мне в аренду участок земли за своим домом, который она уже не могла возделывать, а нанимать кого-то было ей не по карману. Документ подписали при свидетелях, честь по чести, и я рассчитался со вдовой сразу же, заплатив ей всю полагавшуюся сумму, чем заслужил хвалебный отзыв от местного священника, желторотого мальчишки, – он-то опасался, что я задумал какой-то подвох и оставлю старую женщину без денег. Но разве я мог! Ради стоимости жалкого надела, на котором и хороший дом-то толком не разместишь, влезать в такую сделку?! Нет, юный дуралей недооценил Эдварда Келли. Не для того я изучал право в Лондоне, чтобы ввязываться в мелочные делишки.

 

Вдова своей рукой вывела на бумаге разрешение использовать землю по усмотрению арендатора. Юридическая формула, которую я ей подсказал, давала мне право сделать с участком все, что угодно, включая выкорчевывание деревьев, снос строений и постройку новых. Строение там и впрямь было – древний покосившийся свинарник, в который десять лет как не ступало ни одно свиное копыто. Вдова сказала, что ничуть не жалеет о нем. На том мы и распрощались – более чем любезно. Священник, покраснев до ушей, даже счел нужным извиниться передо мной за беспочвенные подозрения, которые он питал. Конечно, я простил его, улыбаясь при этом про себя, как гиена.

С документом пришлось немного повозиться, прежде чем он приобрел тот вид, который мне требовался. Зато когда я отложил в сторону перо, передо мной лежал договор, по которому все жители местечка Треширтон передавали мне в пользование свои земли на двадцатилетний срок – конечно, с разрешением делать на ней то, что пожелает арендатор. Потребовалось вписать не так уж много – двадцать четыре имени, включая имя священника. С этим договором я и прискакал к одному из соседских лендлордов, который, как мне было достоверно известно, имел виды на Треширтон. Остальные-то земли в округе были давно поделены, а мистеру Хэммишу не хватало земель для выпаса овец. Овцы нынче прибыльны, знаете ли…

Появившись перед мистером Хэммишем, я показал ему договор и предложил взять у меня земли в субаренду. Сперва он не хотел верить, что треширтонцы согласились дать земли мне в пользование, но я убедил его. Главное – вызвать доверие. Худые люди не вызывают доверия: у большинства из них голодный взгляд, и говорят они слишком быстро, словно торопятся надуть вас. То ли дело человек полный! Такие почти всегда располагают к себе. Особенно если у них есть бумага, которая может принести выгоду обеим сторонам.

Хэммиш чувствовал свою выгоду, а потому я уехал из его поместья куда богаче, чем прибыл. Что он делал дальше со своим правом аренды, меня не касалось, но пару лет спустя случайно довелось узнать, побывав неподалеку от тех мест, чем закончилось дело.

Лендлорд предъявил договор жителям деревушки и предложил им убираться из своих домов. Те объявили бумагу поддельной и отправились к судье, однако пока суд да дело, лендлорд снес все домишки, включая домик вдовы, пользуясь самым верным правом на все времена – правом сильного.

Английские суды так же неторопливы, как гробовщики, и много воды утекло с тех пор, как треширтонцы прибежали искать справедливости. За это время Хэммиш окончательно прибрал земли к рукам, и там, где росла жимолость да щебетали птички, стали пастись дорсетские овцы. Может быть, в конце концов суд и решил что-нибудь в пользу маленьких человечков, однако к тому времени, как я покинул те края, меня это уже не интересовало.

Еще одно чудное дельце, которое неизменно вызывало на моем лице улыбку, случилось немногим раньше. У нас с компаньоном в руках оказались закладные на землю, где обитали потомки одного обедневшего дворянского рода. Отец семейства клялся, что найдет средства для выкупа, и просил отсрочку в несколько месяцев. Кажется, какой-то жид мог ссудить его деньжонками. Не стану вдаваться в подробности, скажу лишь, что не в моих интересах было ждать: если есть возможность получить выгоду сразу, значит, нужно брать свое.

Девчонке, его дочери, было лет четырнадцать, не больше. Тощая, глазастая и прямая как палка – не в моем вкусе. Но я сразу приметил ее, потому что в глазах у этого бесенка горел такой огонь, что сложно было не заметить! Смешно сказать: во время моего разговора с ее папашей она метала на меня такие взгляды, словно надеялась испепелить на месте. Возможно, я был недостаточно почтителен с главой их семейства, но у меня имелись на то свои резоны. Когда я сказал старику, что земли будут проданы, он сник, опустил голову и не увидел, какое выражение лица появилось у его дочери.

Не говорите мне, что я принудил ее! Вовсе нет! Я лишь дал девчушке повод, который без моей подсказки она вряд ли нашла бы сама. Женщины любят меня, маленькие потаскушки, и я, признаться, отвечаю им взаимностью. Большинство из них принимало мои ухаживания весьма благосклонно, а те, что пытались заартачиться, мигом становились покорными овечками, стояло потрясти перед ними кошельком.

А перед этой девчонкой и трясти ничем не понадобилось. Она пришла ко мне в комнату поздно ночью, запыхавшаяся, дрожащая, и первое, что сказала: «Не говорите ничего отцу, это его убьет!» Я заверил милашку, что буду нем, как рыба, и мы провели отличную ночь! Все-таки неопытность юных девиц бывает прельстительнее самой пылкой страсти опытной женщины. Эти худощавые, выступающие крылышками лопатки, дрожащие губки, стыдливость, уступающая силе… Был миг, когда я едва не пожалел ее, увидев, как она крепится, чтобы не зарыдать, но потом здравый смысл взял верх над сантиментами. Годом раньше, годом позже – малышке все равно пришлось бы распрощаться с невинностью, так что можно считать, ей повезло отдать свою девственность такому мужчине, как я. Я не был с ней груб, а уж опытности мне не занимать.

Когда она уходила, то заставила меня пообещать прийти на следующий же день к ее папаше и сказать, что согласен дать ему два месяца отсрочки. Что ж, первую часть обещания я выполнил: явился к ним в изрядно обветшавшее поместье. Вот только вместо отсрочки, о которой так хотелось услышать девчонке, я сообщил старику, что его ожидает скорое выселение.

Сперва малышка не поняла, как ее одурачили, но когда наконец сообразила, то затряслась, будто в припадке, и закричала, что я мерзавец. О, меня называли мерзавцем бессчетное количество раз! Признаться, каждый из них доставлял мне удовольствие особого рода, ибо в таких оскорблениях раскрывается чья-то бессильная ярость, а чужое бессилие означает ваше превосходство.

Так что я нежно улыбнулся ей, надеясь, что она прочтет в моей улыбке напоминание о наших утехах. Тогда она, словно ополоумев, бросилась на меня, и если бы ее не удержали родные, то, ей-богу, вцепилась бы мне в волосы. Говорю же, страсти ей было не занимать!

Когда моя повозка отъехала от крыльца, девчонка выскочила из дома – видно, ухитрилась вырваться – и бросилась за нами вслед, крича: «Ненавижу! Ненавижу!» Смешно, право слово, когда тебя ненавидит столь жалкое существо! Я столько раз становился объектом ненависти, и каждый раз ощущал упоительное чувство – нечто сродни опьянению. Но на этот раз противник оказался слишком ничтожен. Возница слегка огрел ее кнутом, и она, не пискнув, свалилась в придорожную канаву. Я же покинул их земли, улыбаясь при мысли о своей маленькой шалости. Конечно, я не собирался давать отсрочку старому хозяину имения в обмен на худосочные прелести его дочери, хотя и приложил усилия к тому, чтобы глазастая крошка поняла меня именно так. Но очень уж мне захотелось распробовать, какова на вкус эта штучка, а все прочие пути были бы слишком замысловатыми.

В таких отрадных воспоминаниях я черпал вдохновение, пока длился мой путь. И, что еще более важно, – твердую убежденность в том, что моим замыслам суждено осуществиться. Когда взору моему открылся Лондон, я был готов войти в него победителем.

Лондон! Шпиль собора святого Павла виден издалека, высоко возвышаясь над крышами. Грязный, огромный, провонявший рыбой Лондон, протягивающий в разные стороны кривые лапы улиц, словно расползающееся на брюхе чудовище, стремящееся все загрести под себя. Река не остановила его – Лондон перебрался и через реку. Я постоял немного, набираясь сил перед последним отрезком пути, и направил свои стопы к имению Мортлейк, что на юго-западе города.

Когда я остановился перед домом, весь в пыли и грязи, напоминающий своим обликом более бродягу, чем мирного странника, взгляд мой был спокоен и умиротворен. Слуга, открывший дверь, уставился на меня с выражением возмущения на сонном лице, но голос мой прозвучал не просительно, а властно:

– Я прибыл, чтобы увидеть Джона Ди.

* * *

Зала, в которую меня провели, была обставлена с аскетичностью, более вызывающей, чем роскошь. Она всем своим видом заявляла о том, что хозяин ее желает казаться человеком воздержанным и скромным. Однако самый воздержанный человек не откажется по доброй воле сидеть на мягком кресле, предпочтя ему грубую скамью. Лишь скамья да стол составляли всю обстановку комнаты, и будь она не столь просторна, вполне сошла бы за монастырскую келью.

Я ждал долго… Пока наконец в залу не вошел седой белобородый человек в богато расшитом бордовом камзоле. Он остановился возле окна, рассматривая меня и хмуря густые брови.

Я не видал великого алхимика раньше, но много слышал о нем, и мое представление совпало с его действительным обликом. Джону Ди пошел шестой десяток, хотя, как я позже узнал, он тщательно скрывал свой возраст. Но его седина, глубокие складки возле носа и губ, а более всего – выражение глаз не дали бы обмануться внимательному человеку. Белки глаз его были воспалены, но я полагал, что причина не в болезни, тем более что на щеках сэра Джона лежал живой румянец. Прямой как палка, с длинной, ухоженной бородой, которую он поглаживал, разглядывая меня, Джон Ди вовсе не показался мне столь проницательным, насколько его описывала молва.

Однако недооценивать его нельзя! Я помнил, сколь многое поставлено на карту. Моя дальнейшая судьба зависела от этого человека.

Шагнув сэру Ди навстречу, я учтиво склонился перед ним:

– Меня зовут Эдвард Тэлбот, ваша милость. Я прибыл к вам, чтобы…

И тут лицо мое изменилось. Я перевел взгляд за плечо хозяина, приоткрыл рот и замер, словно пораженный увиденным.

Он обернулся, но, не обнаружив ничего, оборотился ко мне и резко спросил:

– Что с вами?

Медленно-медленно я откинул голову назад, словно следя за движением кого-то невидимого, кто поднимался все выше и выше, и благоговение застыло на моем лице.

– Вот оно… Опять… Они снова являются мне, они говорят со мной, призывая быть проводником их воли…

Чтобы разобрать мой шепот, Джону Ди пришлось подойти ближе.

– Я вижу их… – шептал я, выкатив глаза и молитвенно сложив руки. – Вижу! Одежды их белоснежны, и две золотых овцы идут за каждым. Они хотят говорить с вами, сэр Джон!

– Что?!

– Руно золотое, оно сверкает ярче солнца, и обласкан Господом Богом нашим будет тот, кто выдержит его свет! – Я бормотал все быстрее, будто ополоумев и не замечая, что слюна летит у меня изо рта. – Да превратится оно в золото и воссияет в руках наших, вот что говорят они! Они призывают вас, но не слышите вы, ибо черный ангел Уриэль стоит за левым плечом!

Алхимик вздрогнул и бросил короткий взгляд назад. Этот взгляд сказал мне все, что я хотел услышать: выбранный путь был верен. Я вскинул руки вверх, и голос мой возвысился, как у проповедника:

– Вижу, вижу вас! Слышу, но сам не в силах понять, что хотите сказать мне! Вот… вот сейчас… неужели снизойдете до меня?!.

Я весь напрягся, подался вперед, и глаза мои выпучились так, что я в самом деле ощутил боль. Меня затрясло, и руки мои задрожали, а затем я закружился волчком на месте. Когда же я остановился, то на губах моих выступила пена, и я отчаянно возопил:

– Нет, нет, не могу!

И упал навзничь.

Закрыв глаза, я лежал, тяжело дыша, на каменном полу и ждал. Рядом раздалось шуршание, и мою голову приподняли и потрясли – должен отметить, не слишком церемонно, – а затем еще и оттянули пальцем веко, так что мне волей-неволей пришлось приоткрыть глаза.

Джон Ди, алхимик ее величества, математик, ученый, астролог, географ, а заодно врачеватель, сидел возле меня с таким выражением на лице, что я расхохотался бы, не будь момент столь неподходящ для смеха. Рот полуоткрыт, суровость испарилась, и выглядит он не лучше ребенка, которому на ярмарочной площади бродячий фокусник первый раз в его жизни показал фокус с веревкой и тремя яблоками.

– Вы слышите меня? – с тревогой позвал он. – Послушайте, м-м-м…

– Эдвард… – слабым шепотом напомнил я.

– Послушайте, Эдвард! Вы сможете сами встать?

Я кивнул и поднялся, опираясь на его руку. На моем лбу выступила настоящая испарина. Едва доковыляв до скамьи, я рухнул на нее и тяжело вздохнул, как человек, проделавший долгий путь.

Сэр Джон присел рядом, внимательно рассматривая меня. Что ж, небольшая передышка окончена, пора снова брать дело в свои руки.

– Сначала они явились мне под Рождество, – сказал я, отрешенно глядя перед собой. – Но тогда я совсем не слышал их голосов и не понял, что они хотят. Но потом…

Я рассказал, что ангелы стали являться мне все чаще и чаще. Я чувствовал, что они что-то требуют от меня, но не мог понять, что именно, пока наконец не явилось мне во сне начертанное золотым по голубому имя, и было это имя великого придворного алхимика, слава которого давно достигла пределов Англии – сэра Джона Ди.

 

– Тогда я собрался и отправился к вам, – закончил я. – По дороге пал я жертвой разбойников, которые забрали мою лошадь и обобрали меня самого до нитки, однако пощадили вашего покорного слугу. И в этом тоже вижу я вмешательство высших сил, желавших сохранить мою ничтожную жизнь для того, чтобы я был полезен вам.

При этих словах Джон Ди помрачнел, и выражение глаз его стало настороженным. Я обругал себя за незатейливую выдумку. Не стоило упоминать о разбойниках, слишком уж много проходимцев пользуется этой историей, дабы разжалобить слушателей и выманить у них монету-другую. Успех моего представления был несомненным, однако я мог легко испортить впечатление своими неосторожными высказываниями.

– Все, что я хочу – лишь донести до вас послание ангелов! – заверил я хозяина.

– И только? – скептически хмыкнул он.

– Для меня было бы великим счастьем, если бы вы взяли меня в ученики, поскольку всем известно, что вы можете заклинать духов и превращать одни вещества в другие, – признался я, опустив глаза. – Но боюсь и просить об этом.

– Хм… В ученики, говоришь? Что еще?

Я поднял на него глаза, и, поверьте, в них светилось одно лишь почитание:

– Ничего, ваша милость. Разве что…

Я запнулся, словно стесняясь, и успел заметить торжество, промелькнувшее во взгляде алхимика. Он решил, что разгадал меня, и сейчас я попрошу у него денег на обратный путь.

– Ну же, не стесняйся! – подбодрил он. – Говори смело!

– Если можно… глоток воды, ваша милость!

Я умоляюще посмотрел на него. И сэр Джон устыдился: спрятав глаза, он встал и громко позвал слугу, а когда тот явился, приказал накормить и напоить меня.

– Но лишь после того, как ты повторишь слова ангелов, являвшихся тебе, – строго обратился он ко мне.

О, не зря я всегда утверждал, что образование необходимо человеку, если он хочет чего-либо достичь в жизни! Латынь, которой пичкали нас в пору моего ученичества, оказалась как нельзя более кстати.

Придав голосу нежность, я постарался воспроизвести язык ангелов. Мои крылатые бестелесные гости говорили на смеси латыни с неведомым никому птичьим щебетанием, которое получилось у меня весьма убедительно! Не упоминал ли я, что наряду со способностями к чревовещанию (что так пригодились мне в дельце с юным Сибли) от природы обладаю даром подражания голосам? Да и сам мой голос, по словам других людей, оказывает на них гипнотическое воздействие своей мягкостью и бархатистостью.

– Подожди, не торопись! – воскликнул алхимик, внимательно прислушиваясь к моей тарабарщине. – Повтори-ка еще раз, как ты сказал вначале?

Я был готов повторять не один, а тысячу раз, делая вид, что сам не понимаю ни бельмеса из сказанного. По словам моих ангелов выходило, что они желают принести сэру Джону заслуженную награду за его труды и что его опыты по части превращений веществ и создания философского камня угодны высшим силам. Однако сами ангелы не могли сообщить ему свою волю, и потому хотели, чтобы он использовал меня.

– Почему именно ты?!

Он так и впился в меня взглядом, сдвинув брови. Что ж, отчасти его удивление было понятно: перед ним сидел человек, меньше всего похожий на посланника небесных духов. Я развел руками и изобразил на лице простодушное непонимание:

– Не знаю, ваша милость. Я и сам хотел бы знать! Мой ответ его не удовлетворил, но больше я ничего поведать ему не мог.

– Ну что ж… – сказал алхимик, поднимаясь, – пойдем, раз ты голоден и устал с дороги.

За трапезой он расспросил меня о том, кто я таков и из каких мест. Я поведал, обгладывая свиную ногу, что прибыл из Уорчестера, где помогал отцу в лавке, и вся жизнь моя прошла в небольшом городке. Там меня считали то сумасшедшим, то лгуном, а все потому, что с детства мне являлись ангелы. Священник даже объявлял меня бесноватым, сказал я, и пытался изгнать бесов, но лишь зря потратил свое красноречие и пыл на мальчишку, не понимавшего ни слова из его речей. Когда мне исполнилось тринадцать, видения прекратились и возобновились лишь теперь, когда под Рождество явились сразу несколько ангелов.

Тут я снова повторил свой рассказ, и Джон Ди слушал меня так же внимательно, как и прежде.

– Потом видений было много, – добавил я, – обычно – разные, но некоторые из них повторялись.

– Какие же, например?

– Вижу свет небесный, из которого выступает скала, а под скалой изливаются лиловые струи, числом семь, и каждая стекает сладким соком с небес на землю. А неподалеку, прикованный цепью к дереву, стоит осел и тянется к этим струям, но дотянуться не может, хотя цепь его – из волос, переплетенных в виде слов.

– Из волос, переплетенных в виде слов… – зачарованно повторил Ди. – Видения твои странны, что и говорить… Но, думаю, я знаю, как истолковать их.

Мне стоило труда сдержать ухмылку. Он знает, как истолковать их, ха-ха! Конечно, я рисковал, почти в открытую высмеивая его, и если бы наш разговор слышал кто-то третий, уж он-то открыл бы глаза почтенному алхимику на то, кто представлен ослом в моем «видении». Но слуги стояли в отдалении, ожидая, пока мы насытимся, к тому же лица у них были такие туповатые, что я не уверен, смогли бы они понять хоть что-нибудь.

Такого рода рискованные шалости как раз по мне! Главное – сохранять серьезность, ибо люди, подобные Ди, не переносят даже намека на насмешку над собой. Тем забавнее было рисовать ему его же портрет, выставляя сэра Джона ослом.

Закончив трапезу, мой хозяин сообщил, что решил отвести мне угловую комнату, находящуюся по соседству с его лабораторией. Мои рассказы за столом окончательно убедили его в том, что я и впрямь из тех блаженненьких, которым доступно то, что недоступно куда более умным людям. Например ему, образованному человеку, которого льстецы называют мудрейшим из живущих, ему, к которому облеченные властью особы обращаются за советами, ему доныне не являлся ни один самый завалящий ангел! Даже крыльями не махал издалека, не говоря уже о том, чтобы что-то сообщать великому алхимику. И его милость горько сетовал на такую несправедливость. Не обидно ли, что человеку, многие годы своей жизни посвятившему общению с потусторонним миром, этот потусторонний мир показывает кукиш? Да-да, давайте называть вещи своими именами, не боясь грубости и отвергая лицемерие. Кто слышал о том, что к лучшему алхимику всей Англии обратились духи с каким-нибудь пустяковым предсказанием? А? Вот то-то же.

Неудивительно, что сэр Джон с таким жаром ухватился за меня, стоило только ему поверить в мою правдивость! Пусть ангелы не соблаговолили побеседовать с ним лично, но они послали дурачка, который сможет ему пригодиться.

* * *

Итак, уже к вечеру я оказался владельцем, пусть и временным, небольшой угловой комнаты в башне. Обставлена она была не в пример лучше, чем приемная зала – видно, сюда допускали немногих, и хозяин не боялся, что репутация его пострадает, если гость увидит мягкую постель. Конечно, она могла бы быть пошире, что и говорить, но не стоит требовать сразу слишком многого.

Окна башни выходили на Темзу. Сизая река перекатывала рыбачьи лодчонки у берега, и мне казалось, что я слышу ее плеск. То одна лодка оказывалась выше, то другая, поднятая волной, а когда ветер подул сильнее, лодки принялись сталкиваться бортами – они были привязаны слишком близко друг к другу. Тут же берег наполнился прибежавшими людьми, и я отчетливо расслышал крики рыбарей. Вместо того чтобы заняться своими суденышками, они начали браниться, и дело грозило вот-вот перейти в драку. Мне стало смешно, и, будучи по натуре любителем непритязательных зрелищ, я непременно отправился бы к реке, если бы не предупреждение алхимика, что я могу понадобиться ему в любой миг. Что ж, в любой – значит в любой. Драки в Лондоне от меня никуда не уйдут, уж это несомненно!

Вечером хозяин занялся мною вплотную. Мы спустились в подвалы, где над перегоночными кубами поднимался пар, что-то плавилось в котлах, а на поверхности булькающей в чане блестящей жидкости, похожей на расплавленное серебро, лопались пузыри, насыщая атмосферу тяжелым запахом. Каменные своды над моей головой были свидетелями многолетних опытов: посреди черной копоти попадались сине-зеленые пятна, кое-где мелькали золотые бляшки и пугающими багровыми разводами манила арка в дальнем углу. Сколько я ни размышлял, так и не смог понять, что за вещество оставило этот след.