3 książki za 34.99 oszczędź od 50%
Za darmo

Первый и последний

Tekst
16
Recenzje
Oznacz jako przeczytane
Czcionka:Mniejsze АаWiększe Aa

Глава 35

Дрю

– Мистер Нортон, есть. Всю информацию выслала вам на электронную почту. Только давайте, как и договаривались, оформим все в течение недели. Обычно не делаю ничего на заказ, но Адам очень просил за вас, так что прошу вас без проволочек. Он не должен попасть в систему, иначе потом все буде намного сложнее.

– Спасибо, миссис Стэтхэм. Я бесконечно благодарен. И да, мы все сделаем в течение недели. Через три дня буду у вас.

Мы прощаемся с ней и я откладываю телефон на прикроватную тумбочку. Несколько дней я искал удобного случая, чтобы поговорить с Долли и озвучить ей свой план. Но, как всегда и бывает в таких ситуациях, удобного не представилось. Да и может ли он быть, когда на кону судьбоносное решение? В любом случае, Стэтхэм не оставила мне выбора, поэтому я буду вынужден обсудить все с Долли уже сегодня.

– Все улажено, – говорит Долли, заходя с террасы. Она прыгает на кровать и смотрит на меня с улыбкой. – Мы можем поехать завтра. Например, выехать утром, а в воскресенье вернуться. – Она ложится и потягивается, как кошка. – Жду-не дождусь, когда мы окажемся в дали от всех и всего, в тишине леса. Ох, Дрю, это будет круто. И я знаю, что у меня там родятся еще десятки идей. Это так волнительно.

Я смотрю на то, как довольная Долли потягивается и выгибается на кровати, ласкаю взглядом ее нежное тело в моей футболке, а мысленно пытаюсь просчитать, как ей преподнести большую новость. Готова ли она подумать над моим предложением? Не оттолкнет ли это ее? Не пойдет ли она покупать новые черные вещи взамен выброшенных?

– Детка, – прерываю я ее вдохновленный монолог. – У меня к тебе есть разговор.

– Знаешь, Дрю, когда так говорят, то уже заранее подразумевают, что собеседнику не понравится сказанное.

Я улыбаюсь. Моя умная девочка.

– Не исключаю такой вариант. Но все же выслушай меня и постарайся спокойно отреагировать на мои слова. – Долли садится и внезапно вся легкость улетучивается из ее взгляда. Тело пронизывает напряжение, которое видно в каждой его части: ровной спине, скрещенных ногах и руках, которыми она хватается за свои лодыжки.

– Давай, Нортон. Выдавай свою ложку дегтя, – заявляет она с напускным безразличием.

– Я хочу, чтобы мы усыновили ребенка. Адам помог мне договориться с больницей в Вашингтоне. Мы можем усыновить его сразу, до того, как он попадет в какой-нибудь приют, – я выпаливаю все это на одном дыхании, чтобы не позволять выражению лица Долли сбить с меня настрой.

Тишина. Лицо Долорес не меняет своего выражения. Каждая часть ее тела похожа на каменное изваяние, а глаза напоминают лед на самом синем озере. Один удар сердца. Два. Три. А потом Долли как будто оживает. Она вскакивает с кровати и начинает метаться по комнате. Кусает губы, дергает волосы, и не останавливается ни на секунду.

– Какого хрена, Дрю? А? какого хрена, я тебя спрашиваю? О чем ты думаешь? Ты сейчас пытаешься давить на меня, да? О, бедная-бедная Долли. Раз уж она не может сама родить, давай будем утешать ее чужим ребенком. Это не гребаный кот, Дрю! – кричит она. – И не собака! Мы не можем просто прийти в приют и просто забрать понравившегося щенка! Ты же говорил, что можешь быть счастливым без детей. Что тебе меня достаточно! Ты врал! Ты все это время обманывал меня! Потому что ты хочешь детей. И знаешь? Это нормально. Правда, нормально. Хотеть детей это… Их все хотят. Не может быть нормальной семьи без детей. Без них мы просто пара, правда? Да? Мы ведь просто пара. А с детьми мы могли бы стать настоящей семьей. Но мы не сможем. Не сможем. Потому что… потому что…

Внезапно она падает на колени и складывается пополам, задыхаясь от рыданий. Долли издает такие звуки, которые рвут мое сердце на мелкие куски. Я подбегаю к ней и сажусь рядом на пол. Перетягиваю ее к себе на колени и крепко сжимаю в объятиях. Раскачиваю Долли, пока она выплеснет всю свою боль. После операции она ни разу не плакала. Не проронила ни слезинки. Она как будто впала в кататонический ступор. Долли делала все на автомате. Она двигалась, но только по необходимости, отвечала однозначно и ни разу не была инициатором разговора. И только после возвращения она ожила и стала похожа на себя прежнюю. А теперь я заставил ее заново столкнуться с ужасом пережитого. Я вынуждаю ее снова пройти через кошмар и муки. Ругаю себя. Слишком рано, так не вовремя. Но сделанного не воротишь. Теперь мне осталось только погасить этот пожар и отстроить все заново.

Когда Долли немного успокаивается и истерика сменяется тихими всхлипываниями, она вцепляется в обнимающую руку. В этот момент я решаю, что настало время продолжить то, с чего начал.

– Наш малыш ждет нас в больнице Вашингтона. Он родился вчера. Его мамы не стало во время родов. И теперь он сам. Один на весь мир. У него голубые глаза и светлая кожа. Как у тебя.

Я замолкаю, ожидая реакции. Долли ничего не отвечает некоторое время, только сильнее жмется ко мне и тяжелее вздыхает. Я качаю ее на руках, пока всхлипы совсем прекращаются. Решаю, что пока хватит разговоров, но в тишине спальни внезапно раздается хриплый от слез голос Долли:

– Как его зовут?

Я тяжело вздыхаю. Не знаю, миновал ли кризис, но мне чертовски приятно осознавать, что она меня все же услышала и готова это обсудить.

– У него пока нет имени. Думаю, ему будет приятно, если его назовет будущая мама. Как бы ты хотела назвать нашего сына?

– Шон.

– Интересный выбор имени.

– Звучит, правда? Шон Нортон.

– Звучало бы, даже если бы его звали Питер.

– Мне нравится Питер, – тихо отвечает Долли. – Питер Нортон. Даже лучше, чем Шон.

– Шон тоже хорошо.

– Но не так, как Питер, правда?

Мне не нравится тон. Настораживает ее спокойствие и какой-то упрек в голосе. Их не должно быть. Долорес эмоциональная женщина и все ее эмоции всегда видны на лице и выражаются в экспрессивном поведении. Но сейчас она слишком спокойна. Тон разговора бесцветный, равномерный. Она так не разговаривает. Долли каждое слово всегда выделяет определенной интонацией, а сейчас она произносит их так, как будто ничего не чувствует.

– Долли…

Я не успеваю договорить. Она вскакивает с моих коленей и поворачивается ко мне заплаканным лицом. Ее нос покраснел и опух от слез, щеки горят нездоровым румянцем, а глаза наполнены болью и сожалением.

– Я хочу, чтобы ты ушел.

– Куда? – спрашиваю, хоть и в глубине души понимаю прекрасно, о чем она говорит.

– Уезжай к себе домой.

– Но это…

– Мой дом! – заканчивает за меня Долорес. – Это мой дом, – повторяет она на случай, видимо, если я вдруг не услышал. – Уходи, Дрю. Пожалуйста. Мне надо побыть одной.

– Долли, я могу переночевать в гостевой спальне.

– Нет. Сегодня ты ночуешь дома, Дрю. У себя дома. А я остаюсь у себя.

Я встаю и смотрю на нее.

– Ты хочешь подумать о моем предложении? – хватаюсь за последнюю соломинку.

– Я хочу подумать о том, как буду жить после развода. Завтра приезжай забрать свои вещи. Из моего дома. – Слово «моего» она произносит громче и четче остальных.

– Я знаю, что ты делаешь. Пытаешься оттолкнуть меня, чтобы очистить свою совесть от того, что ты чувствуешь, желая расторгнуть наш брак. Ни хрена подобного, Долорес, я не облегчу тебе задачу, ясно? Я не дам тебе сейчас перечеркнуть то, что между нами есть.

– Пошел. На хрен, – цедит она сквозь зубы. – Ненавижу тебя. Тебя и твою идиотскую идею с усыновлением. Я неполноценная и мы все это уже поняли. А чужой ребенок будет каждый гребаный день моей гребаной жизни напоминать мне об этом! Как ты не понимаешь?! – кричит она и ее глаза снова блестят от слез.

– Долли, детка.

– Уходи, Дрю. Я ненавижу тебя за то, что потеряла бдительность и забеременела от тебя. Ненавижу за то, что мне снова пришлось пройти все эти круги ада после потери ребенка! И теперь еще сильнее ненавижу, потому что ты хочешь принести в дом доказательство моей несостоятельности. К херам все, Нортон! Вали отсюда! Ненавижу тебя!

Это больно. Каждое сказанное ею слово отзывается в груди жжением. Как будто туда вставили раскаленный штырь и теперь вращают им. Головой я понимаю, что она говорит это не потому что думает так на самом деле, а потому что для нее это способ уйти от реальности. Обвинить кого-нибудь в том, что когда-то совершила ошибку. Найти виновного в своем страхе. И все же сердце не может принять и перестать болеть из-за брошенных ею слов. Я молча разворачиваюсь и выхожу из комнаты, а в спину меня догоняет крик:

– Давай, чеши отсюда. Лжец! Гребанный вонючий лжец! Семья может быть и без ребенка, – кривляется она, повторяя мои слова. – Не может! Слышал, Нортон? Не может! Долбанная семья может быть полноценной, только если в ней минимум три человека! Три, твою мать! Ненави-и-жу.

Перед самым выходом из дома я слышу, как Долли хрипнет от криков и начинает снова плакать. Я не должен оставлять ее в таком состоянии, но мне больно. Каждое сказанное ею слово попадает в цель: израненное, исполосованное сердце принимает ее словесные оскорбления, пропитывается ими и становится похожим на очаг пожара. Оно как будто пульсирует от боли, выделяя жар.

Сажусь в машину и доезжаю до ближайшего бара. Там занимаю место за барной стойкой и начинаю методично напиваться в надежде забыться, стереть из памяти боль на лице любимой, свою собственную, которая разрывает грудь на мелкие ошметки. Не помогает. Ни черта не помогает. Забираю из бардачка машины ключи от своей квартиры, вызываю такси и возвращаюсь в свой дом. Там открываю бутылку виски и пью до самого утра, пока не сваливаюсь спать на диване. Я проваливаюсь в тревожный сон, в котором нет меня и Долли, а есть только голубоглазый малыш, который не дождется нас в больнице Вашингтона. Который за один день лишился сразу обеих мам.

Эпилог

Я не понимаю, зачем делаю это. Почему я здесь? Я же обещал себе позвонить Стэтхэм и отказаться от ребенка. Я даже пару раз брал в руки телефон ради этого дела. Но почему-то спустя три дня я иду по коридору больницы, чувствуя, как потеют ладони и сжимается сердце. Вчера я получил от нее короткое смс: «Ребенок здоров. Жду вас завтра». Я почему-то несказанно обрадовался тому, что обследование младенца показало отсутствие у него каких-либо проблем. Как будто действительно проверяли именно моего ребенка.

 

Мне нужно зайти к Стэтхэм и сказать ей о решении Долорес, но какая-то невидимая сила тянет меня пойти и посмотреть на ребенка, который никогда не станет моим. Я поворачиваю за угол, смотрю в окно, которое отделяет меня от комнаты с новорожденными детьми, и застываю на месте. Моргаю и трясу головой, потому что не верю увиденному. В кресле качалке, держа на руках младенца, сидит Долли. Она медленно покачивается и что-то говорит ребенку. На ее лице нежная улыбка, а глаза с восторгом рассматривают крохотное личико. Она сейчас красивее, чем когда-либо.

Я не знаю, что мне делать, поэтому просто стою и рассматриваю картину, о которой столько мечтал. Прижимаю руки к узкому подоконнику окна и впитываю взглядом каждую эмоцию на лице своей жены. Она счастлива. Вот сейчас она по-настоящему счастлива. И такой я всегда хотел ее видеть. Только что это означает для нас? Меня не покидает ощущение, что я не могу собрать все факторы воедино. Мы были счастливы без ребенка, а когда он появился, наше счастье было разрушено хрупкими руками Долорес. Теперь она счастлива с ним, но без меня. Как будто мы не можем смешать все составляющие счастья так, чтобы всем было хорошо одновременно. Мне. Долли. Ребенку.

Питер. Я предложил это имя, даже не задумываясь. Оно просто родилось в голове и в ту же секунду соскочило с языка. Мне наплевать, как его будут звать, я лишь знаю то, что я хочу этого ребенка и хочу Долли. Я нуждаюсь в том, чтобы они были в моей жизни.

Я решительно иду ко входу в комнату, тихо открываю дверь, решив, что приму любой исход ситуации. Если она прогонит меня, я уйду. Оставлю ее, чтобы больше никогда не тревожить. Но если она позволит быть рядом, я останусь. Помогу ей справиться с ее болью и стать счастливее, чем до появления Питера в нашей жизни.

– Питер, – слышу я нежный голос Долли. Она воркует с малышом. – Папа тебя обязательно полюбит. Он знаешь, как умеет любить. По-настоящему. Так, как больше никто не…

Она прерывается на полуслове, потому что поднимает голову и замечает меня. В ее взгляде отчетливо читается благодарность и чувство вины. Глаза наполняются слезами, которые тут же прочерчивают влажные дорожки на бледных щеках.

– Он такой красивый, – шепчет она. – Наш сын такой красивый, Дрю.

Долли крепче прижимает к себе мальчика, пока я подбегаю к ней и сжимаю их обоих в объятиях. Мне в нос ударяет запах Долорес, смешанный с неповторимым запахом младенца. Молоко и цитрусовые. Странное сочетание? Но мне оно нравится настолько, что я готов кричать на весь мир, как сильно я люблю своих жену и сына.

– Ты назвала его Питер? – спрашиваю сдавленным голосом, потому что нормально говорить мешает ком в горле.

– Мы назвали его Питером, – поправляет она меня.

– Миссис Нортон, позвольте я заберу у вас малыша, – слышу я за спиной. – Его нужно переодеть и отнести к врачу.

– Питер, – говорит Долли, улыбаясь сквозь слезы. – Его зовут Питер.

– Хорошо, миссис Нортон. Давайте я отнесу Питера к его врачу.

Молодая медсестра ласково улыбается Долорес, пока та нехотя передает мальчика в заботливые руки медработника. Долли провожает медсестру взглядом, а я обнимаю жену за плечи, потирая плечо, желая показать, что она не сама. Сейчас боль забыта, потому что эмоции, которые родились при виде Долорес с младенцем на руках, ее счастья и слез радости, перекрывают все. Никакая агония никогда не будет так сильна как то, что я испытываю в данный момент.

– Идем, малышка До, нам нужно поговорить с доктором Стэтхэм и забрать нашего малыша домой.

– Мы можем сделать это прямо сегодня? – с надеждой спрашивает она, а потом скисает. – У нас не готова детская. И кроватки нет. И одежды для Питера. Мы оказались совсем не готовы к его появлению, Дрю.

Отчаяние в ее голосе даже немного забавляет меня.

– Нет, сладкая. На оформление документов понадобится пара дней, так что у нас будет время купить все не обходимое. Пойдем, пора собрать нашу семью вместе.

Краков, 13/09/2020

Автор обложки Sunny Raven