Карты смысла. Архитектура верования

Tekst
4
Recenzje
Przeczytaj fragment
Oznacz jako przeczytane
Czcionka:Mniejsze АаWiększe Aa

Глава 2. Карты смысла: три уровня анализа

Люди по природе своей готовы реагировать на необычную информацию – на новизну. Мы неосознанно переключаем внимание, испытываем сильные эмоции (сначала страх, затем любопытство) и импульсивно меняем поведение (сначала прекращаем текущие действия, затем начинаем активно исследовать сложившуюся ситуацию). Инстинктивная реакция зачастую (но не всегда) помогает нам учиться тому, как нужно себя вести. Это происходит – или происходило изначально – при столкновении с чем-то новым или непривычным.

Новизна есть противоположность известному, и эти понятия взаимозависимы. Более того, известное всегда условно, поскольку человеческое знание ограниченно. Условное знание, необходимое хотя бы для того, чтобы управлять чувствами, складывается из устоявшейся эмоциональной значимости настоящего, противопоставленной идеализированному, предполагаемому или воображаемому будущему состоянию. Мы оцениваем невыносимое настоящее в сравнении с идеальным будущим. Мы действуем, чтобы превратить то, где мы находимся, в то, где мы хотели бы быть.

Если людям удается воплотить планы в жизнь и изменить настоящее, они все равно остаются (образно выражаясь) в области известного. Когда же наши действия приводят к нежеланным последствиям – иными словами, когда мы ошибаемся, – мы попадаем в область неизвестного, где правят более древние эмоциональные силы. Совершая мелкие оплошности, человек меняет планы, но не отказывается от своих целей и сохраняет привычные представления об окружающей действительности. Катастрофические ошибки, напротив, заставляют нас пересматривать не только средства достижения желаемого, но и исходные позиции, и сами цели. Такая переоценка неизбежно сопровождается бурным выплеском эмоций.

Области «известного» и «неизвестного» можно смело назвать постоянными составными элементами жизненного опыта человека – и даже окружающей его среды. В любое время, в любом месте и в любой цивилизации люди вынуждены приспосабливаться к факту существования культуры (или, грубо говоря, к области известного), а также к тому, что она крайне неполноценна (поскольку область неизвестного всегда продолжает существовать, независимо от степени предыдущей «адаптации»). Человеческий мозг, как и мозг высших животных, по-видимому, приспособился к вечному присутствию этих двух областей. Он по-разному работает, находясь на знакомой и незнакомой территориях. В неисследованном мире первоначально царит осторожность, то есть страх, неподвижность. Но она может быть вытеснена любопытством – надеждой, волнением и, прежде всего, творческим исследованием. Творческое исследование неизвестного и следующее за ним зарождение знания есть построение или обновление моделей поведения и представлений – неизвестное перестает быть ужасающим и непреодолимым и превращается во что-то полезное (или, по крайней мере, малозначительное). Способность к творческому исследованию и накоплению знаний можно рассматривать как третий и последний постоянный составной элемент человеческого опыта (наряду с областями «известного» и «неизвестного»).

Мифологические представления о мире, определяющие реальность как арену действий, являют собой динамическую взаимосвязь между всеми тремя составляющими человеческого опыта. Вечному неизвестному – созидательной и разрушительной природе, источнику и предназначению всех вещей – обычно приписывается крайне эмоциональный и противоречивый женский образ (мать и фигура, которая в конечном счете поглощает всех и вся). Напротив, вечное известное – культура, очерченная территория, нечто тираническое и защищающее, предсказуемое, дисциплинирующее и ограничивающее, общий результат героизма и жажды познания – обычно наделяется мужскими характеристиками (в отличие от матери-природы). И наконец, вечное познающее – связующее звено между известным и неизвестным – это рыцарь, убивающий дракона хаоса, герой, превращающий беспорядок и путаницу в ясность и уверенность, бог Солнца, вечно рассеивающий тьму, и Слово, предвещающее сотворение Вселенной.

Жизнь нормальная и революционная: две нехитрые истории

Мы рассказываем себе о том, кто мы, где хотим быть и как собираемся попасть в желанное место. Эти истории управляют эмоциями людей, определяя ценность вещей, которые встречаются им на пути, и значимость событий, которые они переживают. Мы считаем положительным то, что ведет нас к поставленной цели, отрицательным – то, что препятствует ее достижению, и малозначительным – то, что никак не влияет на нашу жизнь. Большинство вещей малозначительны, и это хорошо, поскольку ресурсы человеческого внимания ограниченны.

Неудобства идут вразрез с нашими планами. Мы стараемся избегать всевозможных раздражителей. Тем не менее они часто встают у нас на пути – настолько часто, что их можно рассматривать как неотъемлемую, предсказуемую и постоянную характеристику окружающей среды. Люди адаптировались к этой особенности – у нас есть внутренние ресурсы, чтобы справляться с неудобствами. Делая это, мы становимся сильнее и получаем преимущества.

Но если неприятности игнорировать, они не исчезнут сами собой. Когда скапливается достаточно раздражителей, случается катастрофа – катастрофа, несомненно, самопроизвольная, но зачастую ее невозможно отличить от божьей кары. Неудобства призваны нарушать наши планы, и мы готовы притворяться, что их просто нет. Катастрофы же, напротив, ломают сюжеты наших историй и сильно расшатывают эмоции. По своей природе их труднее игнорировать, но мы все равно упорно стараемся их не замечать.

Мы привыкли к неудобствам. К сожалению, мы также привыкли к катастрофам (самопроизвольным и стихийным). Люди приспособились и к мелким раздражителям, и к большим потрясениям, считая их неотъемлемой частью окружающей среды. С катастрофой, как и с неудобствами, можно справиться, но более высокой ценой. Мы научились адаптироваться и находить компромисс, но от этого масштаб бедствия может разрастись и породить сокрушительную силу.

Чем больше неудобств игнорируется в каждой отдельной катастрофе, тем вернее она спровоцирует разрушение.

За последние полвека исследователи изучили достаточное количество умственных и эмоциональных реакций, чтобы разработать общие положения теории эмоциональной регуляции. Особое внимание в этой теории уделяется тому, как человек воспринимает новизну или аномалию при обработке информации. Найдено достаточно убедительных доказательств того, что наши эмоциональные, когнитивные и поведенческие реакции на неизвестное или непредсказуемое запрограммированы – они представляют собой естественные структурные элементы самого процесса сознания. Мы невольно присматриваемся к тому, что происходит вопреки нашим предсказаниям – вопреки желаниям, выраженным в ожиданиях. Такое непроизвольное внимание составляет бо́льшую часть человеческого сознания. Это первый шаг, который мы делаем, чтобы приспособить поведение и схемы толкования бытия к миру опыта (конечно, если мы действительно делаем этот шаг), первый шаг к тому, чтобы превратить современный мир в желанное место существования.

Русские ученые – Е. Н. Соколова, О. Виноградова, А. Р. Лурия (а в последнее время и Э. Гольдберг) – выбрали во многом уникальный подход к изучению жизнедеятельности человека и стали пионерами современных исследований влияния новизны на эмоции и мышление. Скорее всего, их вдохновили работы академика Павлова, который отмечал первостепенную важность рефлекторной дуги, а также учение марксистов, расценивающее труд – созидательное действие – как черту, определяющую человека. О чем бы ни говорили отдельные прецеденты, русские ученые совершенно определенно рассматривали двигательные реакции и их абстрактные заменители как критически важный аспект нашего существования. Такая позиция исторически отличала их от западных коллег, которые считали мозг чем-то вроде компьютера – своеобразной машиной для обработки информации. Психологи, придерживающиеся этих убеждений, сосредоточили усилия на исследовании того, как мозг обрабатывает информацию, поступающую извне, как он познает объективную действительность. Русские специалисты, напротив, посвятили себя изучению роли мозга в управлении поведением и в порождении эмоций, связанных с этим поведением. Современные исследователи, проводившие опыты на животных, прежде всего Джеффри Грей[26], с поразительным успехом переняли подход российских коллег. Теперь мы знаем, по крайней мере в общих чертах, как люди реагируют на нечто неожиданное (то, что беспокоит, раздражает, пугает, подает надежду).

Психофизиолог-новатор Е. Н. Соколов начал изучать «рефлекторную основу» внимания в 1950-х годах. К началу 60-х он настолько продвинулся в своих трудах, что смог сформулировать следующие ключевые положения. Первое:

Одним из возможных подходов к анализу образования рефлексов является изучение нервной системы как механизма, создающего модель внешнего мира путем специфических изменений, происходящих в его внутренней структуре. В этом смысле определенные изменения в нервной системе схожи по структуре с внешними факторами, которые она отражает и которым уподобляется. Как внутренняя модель, формирующаяся в нервной системе в ответ на воздействие факторов внешней среды, образ выполняет жизненно важную функцию: он меняет характер поведения, позволяя организму прогнозировать события и активно приспосабливаться к тому, что происходит вокруг[27].

 

И второе:

Я впервые столкнулся с явлениями, указывавшими на то, что высшие отделы центральной нервной системы моделируют внешние факторы, когда изучал реакции на «новые» [стимулы. Я определил эти реакции как] ориентирующие рефлексы. Особенность ориентирующего рефлекса состоит в том, что после многократного воздействия одного и того же стимула (обычно от пяти до пятнадцати раз) реакция исчезает (или, по общему выражению, «угасает»). Однако для пробуждения реакции достаточно малейшего изменения такого стимула… Изучение ориентирующих рефлексов показывает, что они не возникают непосредственно в результате поступающего возбуждения; они скорее вырабатываются благодаря сигналам несоответствия, которые появляются, когда афферентные [то есть входящие] сигналы сравниваются со следом, оставленным в нервной системе более ранним сигналом[28].

Е. Н. Соколов занимался прежде всего моделированием событий в объективном внешнем мире и, в сущности, предполагал, что, формируя модель, мы создаем факты. Большинство ученых, последовавших примеру Соколова, хотя бы косвенно приняли его основное допущение. Эта точка зрения требует некоторой доработки. Мы действительно моделируем факты, но на самом деле нас интересует их значимость – их ценность. Таким образом, наши картины мира содержат, если можно так выразиться, два разных типа информации – сенсорную (то есть воспринимаемую органами чувств) и эмоциональную. Недостаточно знать, что нечто существует. В равной степени необходимо понимать, что означает это нечто. Можно было бы даже утверждать, что животные – и люди – в первую очередь оценивают эмоциональную значимость того, что их окружает.

Как и братья наши меньшие, мы возвращаемся к основам основ: это (неизвестное) существо может меня съесть? Я могу его съесть? Будет ли оно преследовать меня? Стоит ли мне преследовать его? Я могу заняться с ним любовью? Мы создаем факты, чтобы отслеживать смысл. То есть мы можем моделировать факты, и это, несомненно, полезно. Однако чтобы выжить, мы должны формировать их смысл. Основополагающие карты человеческого опыта – карты, составленные как повествование, – изображают побудительную ценность нашего состояния здесь и сейчас, противопоставленную вымышленному идеалу. К ним прилагаются планы действий – наши прагматические представления о том, как получить желаемое.

Описание этих трех элементов – нынешнего состояния, будущего состояния и средств, связывающих их между собой, есть исходное и необходимое условие создания простейшего повествования, которое определяет значимость той или иной среды с точки зрения моделей поведения, ограниченных временем и пространством. Переход к точке «Б» предполагает, что вы находитесь в точке «А», – невозможно планировать движение в отсутствие начальной позиции. Точка «Б» представляет собой конечную цель – значит, она имеет более высокую ценность, чем точка «А. Это более желанное место по сравнению с нынешней позицией. Именно предполагаемое улучшение в точке «Б» делает всю карту значимой, то есть насыщенной эмоциями. Способность намечать условные и абстрактные конечные цели (такие, как точка «Б») и противопоставлять их настоящему позволяет людям использовать внутренние системы знаний для управления эмоциональными реакциями[29].

Повествование – это связующее звено между верой и эмоциями. Нормальные повествования сообщают, где мы находимся, куда идем и как сможем туда попасть. Революционные повествования, напротив, описывают процесс преобразования нормальных повествований, когда возникает необходимость. Между двумя типами повествования нет строгого качественного различия – это скорее вопрос степени. И все же, пока мы не углубились в тему, их можно рассматривать как отдельные субъекты (поскольку крайности континуума чисто теоретически могут рассматриваться как противоположности).

Если человек последует сценарию практического повествования, он получит желаемый результат. Область, очерченная на карте таким повествованием, может обоснованно считаться «исследованной территорией», поскольку происходящие «там» события предсказуемы. Место же, где осуществление плана приводит к неожиданным последствиям, сулит опасность или наказание, напротив, может рассматриваться как «неисследованная территория». То, что происходит «там», не соответствует нашим пожеланиям. Это означает, что привычное место, где начинают происходить непредсказуемые вещи, становится незнакомым (хотя с объективной точки зрения это может быть один и тот же участок пространства). Где-то мы знаем, как действовать, где-то – нет. Наши планы порой срабатывают, а порой срываются. Таким образом, области бытия, в которых мы существуем, – так сказать, наше окружение – всегда определяются чем-то предсказуемым и контролируемым в парадоксальном сопоставлении с непредсказуемым и неконтролируемым. Вселенная состоит из порядка и хаоса – по крайней мере, с метафорической точки зрения. И все же, как ни странно, наша нервная система приспособилась именно к этой метафорической вселенной.

Хотя работа Е. Н. Соколова и его коллег[30] вызвала значительный интерес на Западе, ее влияние на современные исследования человеческих побуждений и эмоций оказалось весьма и весьма ограниченным. Я хотел бы исправить это упущение и расширить основные тезисы профессора Соколова до той степени, которая в настоящее время может считаться справедливой как в теории, так и на практике. Попросту говоря, Евгений Николаевич обнаружил, что люди (как и животные, стоящие в самом конце цепи эволюции) имеют врожденную реакцию на то, что они не хотят, не в силах предсказать или не могут понять. Соколов определил основные характеристики того, как мы реагируем на неизвестное – на непонятную совокупность событий, которые пока никак не классифицированы. Представление о том, что мы инстинктивно реагируем на появление неизвестного, воистину революционно. Начиная обсуждение этого вопроса, я хотел бы вам рассказать две истории (что очень нетипично для научных изысканий, но прекрасно соответствует нашей теме).

Нормальная жизнь

Если принять и преодолеть трудности до того, как они возникнут, их даже можно избежать, остановив подступающее смятение. Вот способ поддерживать мир[31].


Вы – офисный работник, стараетесь сделать карьеру. Каждый день вы идете к поставленной цели. Вы стараетесь изо всех сил, чтобы продвинуться по служебной лестнице. Сегодня вы идете на деловую встречу, от которой, возможно, зависит ваше будущее. У вас в голове ясно сложился образ этого мероприятия: его характер, стиль общения участников. Вы знаете, чего хотите достичь. Эта картина потенциального будущего – лишь фантазия, но она складывается (настолько, насколько вы с собой честны) из имеющихся у вас сведений и деталей, полученных из прошлого опыта. Вы посещали много деловых встреч. Вы знаете, как они обычно проходят (если не случается ничего неожиданного); вы представляете, как будете себя вести и какое влияние можете оказать на окружающих. Ваша модель желанного будущего прочно основана на том, что вы знаете в настоящем.

У вас также имеется постоянно действующая модель настоящего. Вы понимаете свое (несколько подчиненное) положение в компании. Оно отражает ваш авторитет для тех, кто стоит выше и ниже вас в корпоративной иерархии. Вы понимаете значимость опыта, который регулярно получаете на работе: вы знаете, кому можно отдавать приказы, кому подчиняться, к кому прислушаться, кто эффективно выполняет задания, на кого можно не обращать внимания и так далее. Вы всегда сравниваете это нынешнее (неудовлетворительное) состояние со своим идеалом: вы становитесь все более уважаемым, влиятельным, богатым и счастливым. Беспокойства и страдания уходят, вы достигаете абсолютного успеха. Вы постоянно пытаетесь преобразовать имеющееся настоящее в желанное будущее. Ваши действия направлены на то, чтобы приблизиться к идеалу – сделать то, что есть сейчас, более похожим на то, чего вы хотите достичь. Вы уверены в своей модели реальности, в своей истории. Действуя по такому сценарию, вы получаете результат.

Вы сидите в своем кабинете и мысленно готовитесь к встрече, представляете, что играете там главную роль – решительно задаете направление обсуждению, оказываете мощное влияние на коллег. Пора выходить. Встреча пройдет в другом здании. Вы разрабатываете примерный план действий, чтобы попасть туда вовремя. По вашим подсчетам, дорога займет пятнадцать минут.

Вы выходите из кабинета на двадцать седьмом этаже и вызываете лифт. Проходит минута, другая, третья… Лифт не появляется. Этого вы не учли! Чем дольше вы ждете, тем больше нервничаете. Сердце бьется сильнее – нужно действовать (но действие еще не определено). Ладони потеют. К щекам приливает кровь. Вы начинаете ругать себя за то, что не просчитали возможность задержки. Может быть, вы не так уж умны? Вы готовы пересмотреть привычные представления о себе. Но сейчас на это нет времени: надо выбросить из головы мрачные мысли и сосредоточиться на текущей задаче.

Неожиданное – застрявший где-то лифт – только что стало явным. Вы планировали зайти в него, чтобы добраться до места назначения, но он не появился. Первоначальный план действий не дал желаемых результатов. По вашему собственному определению, этот план не удался. Нужен еще один – и побыстрее. К счастью, есть альтернативная стратегия – лестница! Вы бросаетесь на другой конец этажа, толкаете дверь… Она заперта. От расстройства и тревоги вы ругаете обслуживающий персонал. Неизвестное возникло снова. Вы пробуете другой выход. Успех! Дверь открывается. В вашем сердце расцветает надежда. Еще можно успеть вовремя! Вы мчитесь вниз по ступенькам – все двадцать семь этажей – и выскакиваете на улицу.

Времени остается слишком мало. Вы спешите к месту встречи и контролируете происходящее: удается ли приблизиться к достижению поставленной цели? Немощные старушки, смеющиеся дети и влюбленные парочки мешают вам идти быстрее. Это так раздражает! Обычно вы считаете себя хорошим человеком. Почему же эти невинные люди приводят вас в бешенство? На оживленном перекрестке светофор никак не переключается. Вы злитесь от нетерпения и глупо ворчите себе под нос, переминаясь с ноги на ногу на тротуаре. Пульс учащается. Наконец-то загорается зеленый. Вы улыбаетесь и бросаетесь вперед, затем взбегаете вверх по небольшому склону. Откуда взялось столько энергии? Ведь вы сейчас не в лучшей форме… Показалось нужное здание. Вы смотрите на часы. Осталось пять минут. Отлично! Вас переполняют чувства облегчения и удовлетворения. Вы все же на месте, а значит, вы вовсе не идиот. «Слава Богу», – скажет про себя верующий человек.

 

Если бы вы все удачно спланировали и пришли пораньше, другие пешеходы и неожиданные задержки вообще бы на вас не повлияли. Вы бы обратили внимание на красивое лицо в толпе и попросту не заметили бы препятствий. Возможно, вы бы даже все это время наслаждались солнечным деньком (что маловероятно) или думали о чем-то действительно важном – например, о завтрашней встрече.

Вы идете к зданию. Внезапно позади раздается грохот: судя по звукам, какой-то грузовик на полной скорости наехал на бетонное ограждение (вероятно, бордюр). На тротуаре вы в безопасности – по крайней мере, так вы думали секунду назад. Ваши фантазии о предстоящей встрече испаряются. То, что вы задержались, больше не кажется важным. Это новое происшествие заставило вас резко остановиться. Какая уж тут спешка! Ваш слух лихорадочно определяет источник звука. Вы невольно поворачиваете туловище, шею, голову и оглядываетесь на то место в пространстве, откуда, по-видимому, раздается грохот[32]. Вы смотрите во все глаза, зрачки расширяются[33]. Сердце колотится все чаще, пока тело готовится к реактивному действию – как только будет определен правильный путь этого действия[34]. Вы начинаете активно изучать неожиданное событие, как только настроитесь на него всеми органами чувств и призовете на помощь все ресурсы познания. Вы выдвигаете предположения о возможной причине сильного шума еще до того, как оборачиваетесь. В вашем сознании вспыхивают образы. Машину занесло на бордюр? Что-то тяжелое упало с крыши? Ветер опрокинул рекламный щит или дорожный знак? Вы сканируете глазами то место, откуда донесся резкий звук. Грузовик с бетонными плитами в кузове только что проехал выбоину на дороге. Тайна раскрыта. Вы определили истинную побудительную значимость неизвестного события, которое всего несколько секунд назад было опасным и угрожающим. Она равна нулю. Тяжелый автомобиль въехал в ухаб. Ерунда! Сердце снова бьется ровно. На сцену вашего разума возвращаются мысли о предстоящей встрече. Первоначальное путешествие продолжается, как будто ничего не случилось.

Что происходит? Почему вас пугают и расстраивают застрявший лифт, старушки с палочками, беззаботные влюбленные, грохочущие машины? Почему ваши эмоции и поведение так изменчивы?

Подробное описание процессов, управляющих обычными эмоциональными реакциями человека, дает основу для правильного понимания его побуждений. Е. Н. Соколов и его коллеги, в сущности, обнаружили, что неизвестное, врывающееся в существующую здесь и сейчас модель настоящего и будущего, изначально имеет побудительную значимость или, выражаясь несколько иначе, что неизвестное может служить безусловным стимулом.

Какова изначальная побудительная значимость неизвестного? Можно ли вообще задаваться таким вопросом? В конце концов, неизвестное по определению означает нечто еще не исследованное. Невозможно ничего сказать о том, с чем никто еще не сталкивался, – это вполне логично. Однако мы имеем дело не с информацией, поступающей от органов чувств, и не с определенными материальными признаками, а со значимостью, или валентностью. Сама по себе значимость биполярна (если упрощенно подходить к ее определению). Она может быть отрицательной или положительной (или вообще нулевой). Мы имеем достаточное представление об относительных пределах отрицательной и положительной значимости, чтобы установить временны́е границы вокруг возможности. Самое худшее, чем в целом может обернуться неизвестное, – это смерть (или длительные страдания, за которыми следует смерть). Люди смертны – эта уязвимость и подсказывает нам нижний предел. Лучшее, чем может оказаться неизвестное, определить труднее, но некоторые обобщения все же сделать можно. Мы хотим быть богатыми (по крайней мере не нуждаться), здоровыми, умными, любимыми. Можно сказать, что величайшее благо, которое может принести неведомое, призвано помочь нам преодолеть исконные лишения (бедность, невежество, уязвимость), а не оставаться их несчастными жертвами. Следовательно, эмоциональная область неизвестного очень велика: она простирается от самых жутких страхов до самых страстных желаний.

Разумеется, неизвестное противопоставляется известному. Все, что не понято или не исследовано, – неизвестно. Связь между часто (и несправедливо) разделенными областями познания и эмоций может стать более ясной в свете этого вполне очевидного факта. Отсутствие именно ожидаемого удовлетворения уязвляет и причиняет боль[35] – эмоция появляется как врожденная реакция на внезапное и непредсказуемое изменение теоретически осмысленного мироустройства. Добросовестный работник, ожидающий повышения по службе, то есть человек, который рисует желанное будущее, опираясь на свое понимание настоящего, обижается, когда вместо него выдвигают кого-то «менее достойного» («люди сильнее всего страдают от своих добродетелей»[36]). Если человека оскорбили и причинили ему боль, если его ожидания рухнули, в будущем он, скорее всего, станет работать хуже, с бо́льшим негодованием и гневом. И наоборот, если ребенок не выполнил домашнее задание, он с ликованием слушает, как звенит звонок в конце урока. Звонок сигнализирует об отсутствии ожидаемого наказания, а значит, вызывает положительные эмоции, облегчение, счастье[37].

Поэтому именно образ цели (желанное будущее, которое рисует воображение, исходя из оценки настоящего) в значительной степени определяет мотивационную значимость происходящего. Человек использует свои знания, чтобы определить, как обстоят дела, если при этом побуждающие силы текущих событий остаются в равновесии: удовлетворение достаточно, наказание минимально, угроза терпима, надежды велики, – все правильно сбалансировано в краткосрочной и долгосрочной перспективах. Примером такого благоприятного положения дел может послужить чей-то успех или блестящая карьера: богатый наркобарон, счастливая мать семейства, глава крупной корпорации, штатный профессор Гарварда. В понимании окружающих они достигли вершины. Но не менее совершенными достижениями могут стать отсутствие ненужных вещей и радости аскетической жизни. Дело в том, что некое желанное будущее сначала складывается в воображении, а затем используется в качестве главного ориентира для действия в настоящем. Эти шаги можно рассматривать как звенья цепи (конец которой прикреплен к желанному будущему).

Участники деловой встречи (на которую спешил герой моей истории) могут рассматривать ее как одно из звеньев в цепи, которая в теории может привести к оглушительному успеху – должности генерального директора (или к чему-то менее желанному, но тоже хорошему). Таким образом, удачно проведенная встреча как подцель будет иметь такое же побудительное значение, как и цель, хоть и не вызовет слишком бурных эмоций (поскольку это лишь малая часть большого и важного целого). Учитывая все обстоятельства, образцовая встреча будет представляться в идеале как динамическая ситуация с оптимальным побуждением (типичное целевое состояние). Вы воображаете, как пройдет встреча, – складывается представление о желаемом результате, разрабатывается и разыгрывается стратегия поведения, направленного на достижение этого результата. «Воображаемая встреча» – лишь фантазия, но она основана на прошлых знаниях (предполагается, что знание действительно было накоплено и что человек может и хочет его использовать).

В достижении идеального результата участвуют все эмоциональные системы, которые управляют реакцией на наказание, удовлетворение, угрозу и обещание. Все, что мешает получить желаемое (например, безобидные старушки с палочками), будет расцениваться как угроза и/или наказание; все, что увеличивает шансы на успех (например, свободный тротуар), будет восприниматься как нечто многообещающее[38] или приятное. Именно по этой причине буддисты верят, что всё есть майя, или иллюзия[39]: побудительное значение происходящих событий четко определяется природой цели, ради которой совершается действие. Эта цель осмысляется в случайных образах – в фантазиях. Мы постоянно сравниваем современный мир с идеальным, созданным в воображении, выносим эмоциональные суждения и, следовательно, действуем. Мелкие обещания и удовлетворения указывают на то, что мы успешно идем к цели. Человек спешит по делам, вдруг поток пешеходов расступается – он тут же бросается вперед, страшно довольный случившимся. Добравшись куда-то заблаговременно, мы от души хвалим себя за то, что хорошо спланировали маршрут. Серьезные обещания или глубокое удовлетворение, напротив, подтверждают наши общие представления о происходящем. Они указывают на то, что мы в силах контролировать эмоции, следуя выбранному пути. Мелкие угрозы или наказания указывают на недостатки средств, которые мы используем для достижения желанной цели. Мы тут же меняем стратегию поведения и устраняем угрозу. Когда лифт не приезжает в нужное время, мы идем по лестнице. Задержавшись на светофоре и наконец дождавшись зеленого сигнала, мы ускоряем шаг. Серьезные угрозы и наказания (читай – травмы) имеют качественно иную природу. Они заставляют сильно усомниться в правильности наших представлений о происходящем вокруг и в обоснованности наших стремлений. Такие случаи подрывают веру в конечную цель (и нередко в правильность выбора исходных позиций).

В фантазиях мы рисуем идеальную картину мира, опираясь на имеющуюся информацию. Мы используем известное, чтобы создать образ того, что могли бы иметь, и, следовательно, того, что должны делать. Но мы сравниваем наше восприятие реального мира с воображаемой картиной желанного будущего, а не с простыми ожиданиями. Мы сравниваем то, что имеем (в нашем представлении), с тем, чего хотим, а не с тем, что, по нашему мнению, просто должно быть. Целеполагание и последующее за ним стремление подстегиваются побуждением: мы гонимся за желанным, постоянно пытаясь обуздать эмоции. (Конечно, мы стараемся поступать правильно, чтобы мечты сбылись; это здоровая «адаптация». Но мы по-прежнему сравниваем происходящее с картиной желанного будущего, а не просто с тем, чего спокойно ожидаем.)

Карты, которые определяют наше мотивированное поведение, имеют вполне понятную структуру. Они содержат два основных взаимозависимых полюса: настоящее и будущее. Настоящее – это чувственный опыт (как мы его видим и понимаем). Его побудительное значение соотносится с имеющимися у нас знаниями и желаниями. Будущее – это образ или частичный образ совершенства, с которым мы сравниваем настоящее, оценив его значимость. Если между ними появляется несоответствие, происходит что-то неожиданное или новое (по определению). Оно захватывает наше внимание и приводит в действие внутренние силы, которые управляют страхом и надеждой[40]. Мы стремимся вернуть новые события в область предсказуемого или использовать их для реализации ранее неосознанных возможностей, изменяя свое поведение или модели представлений. Мы воображаем путь, соединяющий настоящее с будущим. Этот путь «вымощен» поступками, которые необходимо совершить, чтобы произвести желанные преобразования – превратить (вечно) неудовлетворительное настоящее в (вечно удаляющееся) райское будущее. Этот путь обычно понимается как линейный, то есть как нечто аналогичное понятию нормальной науки Томаса Куна[41], где известные модели поведения, действующие в осознанном настоящем, порождают будущее, желанность которого является неоспоримой данностью.

26Gray J. A. The neuropsychology of anxiety: An enquiry into the functions of the septal-hippocampal system. Oxford, Oxford University Press, 1982; Gray J. A. The psychology of fear and stress: Vol. 5. Problems in the behavioral sciences. Cambridge, Cambridge University Press, 1987; Gray J. A., McNaughton N. The neuropsychology of anxiety: Reprise. Nebraska Symposium on Motivation, 1996, 43, pp. 61–134; Gray J. A., Feldon J., Rawlins J.N. P., Hemsley D. R., Smith A. D. The neuropsychology of schizophrenia. Behavioral and Brain Sciences, 1991, 14, pp. 1–84.
27Sokolov E. N. The modeling properties of the nervous system. In Maltzman I., Coles K. (Eds.) Handbook of Contemporary Soviet Psychology. New York, Basic Books, 1969, pp. 670–704.
28Там же.
29Эти «карты» настолько важны и жизненно необходимы, что их простое абстрактное описание (передаваемое через устное или письменное действие) интересно само по себе и способно вовлечь нас в моделируемый мир [см. Oatley K. A taxonomy of the emotions of literary response and a theory of identification in fictional narrative. Poetics, 1994, 23, pp. 53–74].
30Vinogradova O. The orientation reaction and its neuropsychological mechanisms. Moscow: Academic Pedagogical Sciences, 1961; Vinogradova O. Functional organization of the limbic system in the process of registration of information: facts and hypotheses. In Isaacson R., Pribram K. (Eds.) The hippocampus, neurophysiology, and behavior. Vol. 2, pp. 3–69. New York, Plenum Press, 1975; Лурия, А.Р. Высшие корковые функции человека. СПб.: Питер, 2018.
31Lao Tzu. Sincerity. In Tao Te Ching (S. Rosenthal, Trans.), 1984.
32Ohman A. The orienting response, attention and learning: An information-processing perspective. In Kimmel H. D., Van Olst E. H., Orlebeke J. F. (Eds.) The Orienting Reflex in Humans. Hillsdale, NJ, Erlbaum, 1979, pp. 443–467; Vinogradova O. The orientation reaction and its neuropsychological mechanisms. Moscow: Academic Pedagogical Sciences, 1961.
33Там же.
34Obrist P. A., Light K. C., Langer A. W., Grignolo A., McCubbin J.A. Behavioural-cardiac interactions: The psychosomatic hypothesis. Journal of Psychosomatic Research, 1978, 22, pp. 301–325.
35Gray J. A. The neuropsychology of anxiety: An enquiry into the functions of the septal-hippocampal system. Oxford, Oxford University Press, 1982.
36Ницше Ф. По ту сторону добра и зла. Прелюдия к философии будущего. М.: Эксмо-Пресс, 2017.
37Gray J. A. The neuropsychology of anxiety: An enquiry into the functions of the septal-hippocampal system. Oxford, Oxford University Press, 1982.
38Я использую здесь термин «обещание» отчасти потому, что он кажется мне подходящей противоположностью термина «угроза». В данной книге это слово означает «поощрительное вознаграждение», «сигнал к удовлетворению» или «сигнал к завершающему вознаграждению». И первый, и второй термины вряд ли уместно применять для описания положительного состояния при столкновении с новизной, которую едва ли можно отнести к категории «награда»; кроме того, положительные эмоции могут появляться при соприкосновении с новизной без каких-либо условий [Gray J. A. The neuropsychology of anxiety: An enquiry into the functions of the septal-hippocampal system. Oxford, Oxford University Press, 1982], поэтому слово «намек» кажется здесь неуместным.
39Элиаде М. История веры и религиозных идей. Собрание сочинений в 3 т. Т. 1. От каменного века до элевсинских мистерий. М.: Критерион, 2002; Jung C. G. The Collected Works of C. G. Jung (R. F. C. Hull, Trans.). Vol. 11. Psychology and Religion: West and East. Bollingen Series XX. Princeton University Press, 1969.
40Gray J. A. The neuropsychology of anxiety: An enquiry into the functions of the septal-hippocampal system. Oxford, Oxford University Press, 1982; Gray J. A. The psychology of fear and stress. Vol. 5. Problems in the behavioral sciences. Cambridge, Cambridge University Press, 1987; Gray J. A., McNaughton N. The neuropsychology of anxiety: Reprise. Nebraska Symposium on Motivation, 1996, 43, pp. 61–134.
41Кун Т. Структура научных революций. М.: АСТ, 2009.
To koniec darmowego fragmentu. Czy chcesz czytać dalej?