Последний ребенок

Tekst
313
Recenzje
Przeczytaj fragment
Oznacz jako przeczytane
Jak czytać książkę po zakupie
Nie masz czasu na czytanie?
Posłuchaj fragmentu
Последний ребенок
Последний ребенок
− 20%
Otrzymaj 20% rabat na e-booki i audiobooki
Kup zestaw za 44,18  35,34 
Последний ребенок
Audio
Последний ребенок
Audiobook
Czyta Кирилл Головин
25,29 
Zsynchronizowane z tekstem
Szczegóły
Czcionka:Mniejsze АаWiększe Aa

Глава 3

Детектив Хант сидел за заваленным бумагами столом в своем тесном офисе. Папки лежали и на картотечных шкафах, и на незанятых стульях. Немытые кофейные чашки соседствовали со служебными записками, которые так и остались непрочитанными. Часы показывали без четверти десять. Здесь давно требовалось навести порядок, но ни твердости духа, ни сил для решения задачи не находилось. Хант поскреб лицо и с ожесточением – так что посыпались искры – потер глаза. Лицо под ладонями ощущалось как что-то грубое и щетинистое, и детектив знал, что выглядит никак не меньше, чем на все свои сорок и еще один год. За последнее время он так сильно похудел, что костюмы висели на нем как на вешалке. В спортзале и стрелковом тире его не видели месяцев шесть. Поесть больше одного раза в день получалось редко, но все это не имело значения.

Сейчас перед ним лежала копия дела Алиссы Мерримон. Вторая копия, захватанная, с загнувшимися уголками страниц, хранилась дома, в запертом на ключ ящике стола. Хант листал страницы методично, вчитываясь в каждое слово: полицейские отчеты, протоколы опроса свидетелей, заключения. Сама Алисса смотрела на него с увеличенной школьной фотографии. Черные, как у брата, волосы. То же телосложение, те же темные глаза. Затаенная улыбка. Воздушная легкость, унаследованная от матери, нечто неуловимо-изысканное, для определения чего Хант, как ни старался, так и не нашел подходящего слова. Может быть, дело в слегка раскосых глазах? Или в прижатых ушах и фарфоровой коже? В общем выражении невинности? К этому последнему Хант возвращался чаще всего. Девочка выглядела так, словно за всю свою жизнь не допустила ни одной нечестивой мысли, не сотворила ни одного недостойного поступка. Качество это, в той или иной степени, было присуще и ее матери, и брату, но в ней оно проявлялось сильнее всего.

Хант еще раз потер колючую физиономию.

Он понимал, что принял дело слишком близко к сердцу, но оно взяло его за горло и не отпускало. Один лишь беглый взгляд на офис показывал всю глубину его падения. Другие дела, другие люди требовали к себе внимания. Реальные, живые люди, пострадавшие так же, как Мерримоны. Но они отступили на второй план, отошли в тень, а почему, он и сам не мог бы объяснить. Пропавшая девочка проникла даже в его сны. Она приходила в той же, что и в день похищения, одежде: линялых желтых шортах и белом топе. Бледная. С короткими волосами. Восемьдесят фунтов. Жаркий весенний день. Никакого указания на то, когда именно это случилось. Сон начинался внезапно, словно вдруг выстреливала пушка, и сцена заполнялась цветом и звуком. Что-то затягивало ее в некое темное место под деревьями, тащило сквозь теплые, прелые листья. Протянутая рука, раскрытый в крике рот, белые-белые зубы. Он нырял за этой рукой, промахивался, и она вскрикивала, а длинные пальцы увлекали ее в неведомый темный тайник.

Когда такое случалось, Хант просыпался в поту, размахивая руками, будто разбрасывал листья. Сон находил его два-три раза в неделю и повторялся без изменений, совпадая во всех деталях. Он выбирался из постели, обычно около трех часов ночи, еще дрожа, умывался холодной водой и долго смотрел в покрасневшие глаза, потом спускался вниз и корпел над бумагами оставшиеся до утра часы, пока не вставал сын и новый день не вцеплялся в него длинными пальцами.

Сон стал его персональным адом, дело – религиозным ритуалом, и вместе они пожирали детектива заживо.

– Доброе утро.

Хант вздрогнул, поднял голову. На пороге стоял Джон Йокам, его напарник и друг.

– А, Джон… Доброе утро.

Йокаму шел шестьдесят четвертый год. Его каштановые волосы сильно поредели, а эспаньолку прошили серые нити. Худощавый, но подтянутый, умный, но чересчур сметливый и донельзя циничный. Напарниками они были четыре года, вместе отработали с дюжину дел, и Хант относился к Йокаму с большой симпатией. Сдержанный и смекалистый, Джон обладал редкой проницательностью для работы, которая и не требовала меньшего. Он работал сколько нужно, когда того требовало дело, прикрывал напарника с тыла, а если и бывал чуточку мрачноват, чуточку замкнут, то Ханту это не мешало.

Йокам покачал головой.

– Хотел бы я прожить ночь так, чтобы выглядеть, как ты сейчас.

– Вот уж нет.

– Знаю, Клайд, – тут же посерьезнел Йокам. – Это я так, шучу. – Он показал пальцем за спину. – Там звонят. Подумал, может, возьмешь…

– Возьму. А что такое?

– Насчет Джонни Мерримона.

– Серьезно?

– Какая-то леди. Хочет поговорить с копом. Я сказал, что единственный настоящий коп здесь сегодня – это я. Что есть еще эмоционально покалеченный и с навязчивым неврозом, вроде бы смахивавший когда-то на копа. Что она может и его поиметь. То есть обоих. Одновременно.

– Ладно, умник. На какой линии?

Йокам продемонстрировал свои прекрасные фарфоровые зубы.

– На третьей, – сказал он и вышел с видом важной птицы.

Хант взял трубку и нажал кнопку «флэш».

– Детектив Хант.

Молчание, потом женский голос. Старческий.

– Детектив? Не знаю, нужен ли мне детектив… Вообще-то дело не такое уж и важное. Я просто подумала, что кто-то должен знать.

– Все в порядке, мэм. Ваше имя, пожалуйста.

– Луиза Спэрроу. Как птичка[9].

Голос подходящий.

– Что вас беспокоит, миз[10] Спэрроу?

– Тот бедненький мальчик. Вы, наверное, знаете, у него пропала сестра…

– Джонни Мерримон.

– Да, он самый. Бедняжка… – Она помолчала секунду-другую, после чего ее голос окреп. – Он был у меня дома… только что.

– С фотографией сестры, – вставил Хант.

– О… Да. А как вы узнали?

Хант не ответил.

– Пожалуйста, мэм, ваш адрес.

– У него же все хорошо, да? Знаю, пройти через такое… Просто сегодня ведь обычный день, дети в школе, и это все так печально… видеть ее фотографию, и его самого… они так похожи, а он как будто и не вырос, но задает эти вопросы, словно я могла иметь какое-то отношение…

Мальчишка у бакалейного магазина. Глубоко посаженные глаза. Настороженность.

– Миссис Спэрроу…

– Да.

– Мне все же нужен ваш адрес.

* * *

Джонни Мерримона Хант нашел в квартале от дома Луизы Спэрроу. Мальчик сидел на бордюре, свесив ноги в сточную канаву. На рубашке темнели пятна пота, влажные волосы склеились на лбу. Видавший виды велосипед лежал там, где бросили, наполовину в траве чьей-то лужайки. Склонившись над развернутой картой, накрывавшей его ноги, как одеяло, Джонни задумчиво кусал ручку. Из состояния полной сосредоточенности его вывел лишь стук дверцы. В этот момент мальчик напомнил детективу испуганного зверька, но уже в следующий он взял себя в руки. В его глазах промелькнуло узнавание, потом решимость и что-то более глубокое.

Согласие с собой.

И коварство.

Мальчишка смерил глазами расстояние, словно прикидывая, успеет ли вскочить на велик и сбежать. Он даже рискнул бросить взгляд на ближайший лесок, но Хант уже подошел ближе.

– Здравствуйте, детектив.

Хант снял очки. Его тень упала на ноги мальчика.

– Здравствуй, Джонни.

Тот начал складывать карту.

– Я знаю, что вы хотите сказать, так что можете не говорить.

Хант протянул руку.

– Можно посмотреть карту? – Джонни замер, и на его лице снова появилось выражение загнанного зверька. Он пробежал взглядом по длинной улице, потом посмотрел на карту. – Видишь ли, я слышал про нее, – продолжал Хант, глядя мальчику в глаза. – Сначала не поверил, но люди говорили… Сколько раз, Джонни? Сколько раз я предупреждал тебя об этом? Четыре? Пять?

– Семь, – едва слышно ответил Джонни, вцепившись в карту побелевшими от напряжения пальцами.

– Я верну ее тебе.

Мальчик поднял голову, и в его глазах уже не было никакой хитрости. Детектив видел перед собой ребенка. Испуганного ребенка.

– Обещаете?

Какой же он маленький.

– Обещаю.

Джонни поднял руку, и Хант взял карту. Мятая, мягкая, с бледными полосами от складок. Детектив опустился на бордюр рядом с мальчиком, развернул большой лист с фиолетовыми чернильными пометками на белой бумаге. Это была так называемая налоговая карта, с фамилиями и адресами, и она покрывала лишь часть города, может быть, около тысячи домохозяйств. Примерно половину из них перечеркивал красный крестик.

– Где ты ее взял?

– У налогового инспектора. Они недорогие.

– Есть все? На весь округ?

Джонни кивнул.

– Красные пометки?

– Дома, где я был. Люди, с которыми разговаривал.

Хант даже не нашелся что сказать. Это сколько ж надо времени, чтобы объехать такую территорию на разбитом велосипеде…

– А те, что со звездочкой?

– Одинокие мужчины. У меня от этих типов мурашки по коже бегали.

Хант сложил карту и протянул ее мальчику.

– На других картах такие же пометки?

– На некоторых.

– Это нужно прекратить.

– Но…

– Нет, Джонни. Это нужно прекратить. Ты вторгаешься в частную жизнь. К нам поступают жалобы.

 

Джонни поднялся.

– Я никаких законов не нарушаю.

– Ты – прогульщик. Вот и сейчас пропускаешь занятия. К тому же это опасно. Ты понятия не имеешь, кто живет в этих домах. – Хант щелкнул по карте, и Джонни убрал ее. – Я не могу потерять еще одного ребенка.

– Я сам о себе позабочусь.

– Да, ты уже говорил это сегодня утром.

Джонни отвернулся, а Хант, скользнув взглядом по узкой скуле с желваком под натянутой кожей, заметил на его шее шнурок с перышком. Яркое, светло-серое, оно выделялось на фоне застиранной рубашки.

– Это что? – спросил он, меняя тему.

Джонни торопливо убрал перо под рубашку.

– Пенек.

– Пенек?

– Ну зачаток пера. На удачу.

Еще одно перо детектив увидел на велосипеде, большое, коричневое.

– А то? – Он показал на перо. – Оно чье? Ястреба? Совы?

Джонни не ответил, и его лицо не выразило никаких эмоций.

– Тоже на удачу?

– Нет. – Джонни помолчал, отвел глаза. – Это другое.

– Послушай…

– Вы видели в новостях на прошлой неделе? Нашли ту похищенную в Колорадо. Знаете про нее?

– Знаю.

– Пропала год назад, а нашли в трех кварталах от дома. И все это время была там, меньше чем в миле от семьи. Сидела под замком в какой-то вонючей дыре, в подвале. С ведром и матрасом.

– Джонни…

– В новостях показывали фотографии. Ведро. Свеча. Грязный матрас. Низкий потолок, четыре фута. Но ее же нашли.

– Всего лишь один такой случай.

– Они все похожи. – Джонни повернулся к Ханту; казалось, глаза его потемнели еще больше. – Всегда сосед или друг, кто-то, кого ребенок знает или мимо чьего дома проходит каждый день. И находят их всегда неподалеку. Даже если мертвые, они всегда близко.

– Это не всегда так.

– Но иногда, иногда так.

Хант поднялся.

– Иногда, – мягко сказал он.

– Если вы бросили дело, это не значит, что и я должен.

Глядя на мальчишку, видя его отчаянную убежденность, Хант испытал глубокую печаль. Будучи ведущим детективом департамента полиции, он участвовал во многих расследованиях и потому взял дело об исчезновении Алиссы на себя, сделав больше, чем кто-либо другой, для возвращения бедной девочки домой. Он отдал расследованию многие месяцы и настолько пренебрег собственной семьей, что жена, в отчаянии и тихом гневе, в конце концов ушла от него. И все ради чего? Алисса пропала. Пропала бесследно, и им еще повезет, если удастся обнаружить хотя бы ее останки. Случай в Колорадо не значил ровным счетом ничего. Хант знал статистику: большинство похищенных не доживали до следующего дня. Вот только легче от этого не становилось. Он по-прежнему хотел вернуть девочку домой. Так или иначе.

– Дело не закрыто, сынок. Никто ничего не бросил.

Джонни поднял велосипед, скатал карту и сунул в задний карман.

– Мне надо идти.

Детектив положил руку на руль, горячий от солнца и шершавый от ржавчины.

– Я давал тебе послабление. Больше не могу. Это нужно прекратить.

Джонни потянул велосипед на себя, но не сдвинул и на дюйм[11].

– Я могу сам о себе позаботиться, – едва ли не прокричал он.

Хант впервые услышал, чтобы мальчишка говорил так громко.

– В том-то все и дело. Не ты должен заботиться о себе. Это обязанность твоей матери, а она, честно говоря, и за собой-то приглядеть не может, не говоря уже о тринадцатилетнем мальчишке.

– Думайте что хотите, но вы ничего не знаете.

Удержав его взгляд еще на секунду, Хант увидел, что злость в темных глазах сменилась испугом, и понял, как сильно нужна мальчику его надежда. Но мир недобр к детям, и запас терпения в отношении Джонни Мерримона у него исчерпан.

– Если поднимешь сейчас рубашку, сколько синяков я увижу?

– Я сам могу о себе позаботиться.

Заявление прозвучало заученно и неубедительно, и Хант понизил голос.

– Я ничего не могу сделать, если ты перестанешь со мной разговаривать.

Джонни выпрямился и отпустил велосипед.

– Я пойду пешком, – сказал он и повернулся.

– Джонни.

Мальчишка будто и не слышал.

– Джонни!

Теперь он остановился.

Хант подвел к нему велосипед. Спицы на ходу пощелкивали.

Джонни положил руки на руль.

– У тебя есть моя карточка?

Паренек кивнул.

Хант шумно выдохнул. Он и сам не мог объяснить, что так тянуло его к Джонни. Может, он видел в нем что-то? Или острее, чем следовало бы, чувствовал его боль?

– Не потеряй. Держи при себе. Звони в любое время. О’кей?

– О’кей.

– И я не хочу больше слушать жалобы на тебя.

Джонни промолчал.

– Сейчас прямо в школу?

Молчание.

Хант посмотрел на чистое голубое небо, потом снова на мальчика. Черные влажные волосы, упрямый подбородок.

– Будь осторожен, Джонни.

Глава 4

Люди – не праведники. Копу это прекрасно известно. Джонни столько раз заглядывал через чужие заборы и в чужие окна, что уже и счет потерял. Невзирая на время, он стучался в чужие двери и повидал немало такого, чего и быть не должно. Он видел, что делают люди, когда думают, что они одни и за ними никто не наблюдает. Видел, как дети нюхают «дурь» и как старики едят валявшуюся на полу пищу. Видел, как краснорожий проповедник в одном нижнем белье орет на плачущую жену. Но Джонни был не дурак и знал, что безумцы могут выглядеть как нормальные люди. Вот почему он старался не поднимать головы, завязывал шнурки потуже и носил в кармане нож.

Джонни был осторожен.

Джонни был умен.

Он проехал не оглядываясь два квартала, а когда обернулся, увидел, что Хант все еще стоит на дороге – далекое пестрое пятнышко рядом с темной машиной и зеленой травой. Еще секунду детектив был неподвижен, потом поднял руку и медленно помахал, а Джонни налег на педали и больше назад уже не смотрел.

Коп пугал его – откуда ему известно то, что известно?

Пять.

Число само выскочило в голове.

Пять синяков.

Джонни наподдал еще и давил на педали, пока рубашка не приклеилась к спине, как вторая кожа. Он мчался на север, к дальней окраине города, к тому месту, где река ныряла под мост и расширялась, замедляя ход. Проехав по берегу, остановился и бросил велосипед в траву. В ушах гудела кровь, во рту ощущался соленый привкус. Пот жег глаза, и он вытер их грязным рукавом рубашки. Здесь они рыбачили с отцом. Джонни знал, где найти окуня и гигантского сома, зарывающегося в ил на пять футов, но теперь это было уже не важно. Он больше не рыбачил, но по-прежнему приезжал сюда.

Это место оставалось его местом.

Джонни сел на землю развязать шнурки. Пальцы почему-то дрожали. Разувшись, коснулся пером щеки и завернул его в рубашку. Солнце обжигало кожу. Он осмотрел синяки, самый большой из которых размером и формой напоминал колено взрослого мужчины. Пятно расползлось по ребрам с левой стороны, там, где Кен удерживал его коленом, надавливая каждый раз, когда Джонни дергался, пытаясь вывернуться.

Он поворочал плечами, стараясь забыть и колено на груди, и нацеленный в лицо палец.

«Будешь, гаденыш, делать, что я скажу…»

И оплеуха – сначала по одной щеке, потом по другой. А мать, отключившись, лежала в задней комнате.

«Маленький говнюк…»

Еще одна пощечина, сильнее.

«Ну и где твой папочка?»

Синяк пожелтел по краям и позеленел в середине; если надавить пальцем, больно было и сейчас. Кожа на секунду побелела – еще один идеально ровный овал – и снова заплыла синюшным цветом. Джонни снова потер глаза и, направившись к реке, споткнулся. Он ступил на дно, и оно протиснулось между пальцами; потом нырнул, и теплая вода сомкнулась над ним. Обняла, отключила от мира и понесла, легко, словно и не заметив, с собой.

* * *

На реке Джонни провел часа два. Рисковать и продолжать поиски он после предупреждений детектива не решился. Переплыл реку туда и обратно, понырял, прыгая с плоских раскаленных камней. На берегу серебристыми штабелями лежал сплавной лес, ветерок облизывал воду. Ближе к полудню Джонни так вымотался, что растянулся на большом камне футах в сорока от моста, укрытый раскидистой ивой, полоскавшей длинные ветви в черной воде. Мост гудел от проезжавших по нему машин. Возле головы звякнул камушек. Джонни сел, и тут же другой ударил его в плечо. Он огляделся – никого. Третий задел ногу. Этот был побольше, так что получилось больно.

– Бросишь еще – и ты мертвец.

Тишина.

– Я же знаю, что это ты, Джек.

Сначала раздался смех, а потом из-за деревьев вышел Джек – в обрезанных джинсах и грязных кедах. На желтовато-белой рубашке красовался черный силуэт Элвиса. На спине у него висел рюкзак, в руке Джек держал еще несколько камешков. Рот скривила гримаса, волосы зачесаны назад. Джонни и забыл, что уже пятница.

– За то, что сдернул с уроков без меня. – Джек подошел ближе – мелкий, светловолосый парнишка с карими глазами и покалеченной рукой. Правая была в порядке, но взгляд невольно тянулся к другой, съежившейся и выглядевшей так, словно ее взяли у шестилетнего ребенка и приколотили к мальчишке вдвое старшего возраста.

– Сердишься? – спросил Джонни.

– Ага.

– Можешь стукнуть меня бесплатно – и мы квиты.

– Три раза, – с жестокой улыбочкой сказал Джек.

– Твоей девчоночьей рукой можно три.

– Два – кувалдой. – Джек сжал правый, здоровый кулак, и улыбка съехала набок. – Не дергаться. – Он подступил еще ближе, и Джонни расслабил и опустил руку. Джек расставил ноги и отвел кулак. – Будет больно.

– Да бей ты, слабак.

Джек дважды ударил друга в руку. Ударил серьезно, сильно – и отступил, довольный.

– Вот тебе, получил.

Джонни помял руку и бросил в Джека камешком. Тот уклонился.

– Ты как догадался, что я здесь?

– Да как два пальца об асфальт.

– Тогда почему так долго?

Джек сел на камень рядом с Джонни, сбросил с плеч рюкзак, стащил рубашку. Кожа у него обгорела и шелушилась на плечах. С шеи свисал серебряный крестик на тонкой стальной цепочке. Джек стал открывать рюкзак, и крестик перевернулся и блеснул на солнце.

– Пришлось сходить домой за припасами. Там еще и отец был.

– Он же тебя не видел? – Отец Джека, мужчина серьезный и строгий, был полицейским, и сын избегал его как чумы.

– Я что, похож на идиота? – Джек сунул руку в рюкзак. – Еще холодное, – сказал он, доставая банку пива и передавая ее другу. За первой последовала вторая.

– Крадешь пиво… – Джонни покачал головой. – Гореть тебе в аду.

Джек улыбнулся, как будто оскалился.

– Господь прощает мелкие прегрешения.

– Твоя мама не так говорит.

Он коротко усмехнулся.

– Моя мама уже готова омывать ноги и заклинать змей. Да ты сам знаешь. Она молится за мою душу так, словно я в любой момент могу вспыхнуть и сгореть. И дома молится. И на людях.

– Ну да?

– Помнишь, меня застукали, когда я сжульничал?

Три месяца назад.

– Да. На уроке истории.

– Нас вызвали к директору. Так она заставила его опуститься на колени и молить Бога, чтобы направил меня на путь истинный.

– Чушь.

– Никакая и не чушь. Она так его напугала, ты бы видел: весь скорчился, а сам одним глазом щурится – не смотрит ли она на него. – Джек открыл банку и пожал плечами. – Да только он не виноват. Она ж сама с дуба рухнула и теперь меня за собой тащит. На прошлой неделе упросила проповедника молиться за меня.

– С какой стати?

– На тот случай, если я себя трогаю.

– Поверить не могу.

– Жизнь – комедия, – изрек Джек, но на улыбку его уже не хватило.

Его мать была жутко религиозной, заново рожденной и спуску никому не давала. Джеку она постоянно грозила адским пламенем и вечным проклятьем. Он отбивался, но защита уже давала трещины.

Джонни открыл свое пиво.

– Она знает, что твой отец еще выпивает?

– Сказала, что Господь это осуждает, так что папаня перенес пивной холодильник в гараж. И крепкую выпивку тоже. Похоже, вопрос решен.

Джек фыркнул. Джонни приложился к банке.

– Дерьмовое пиво.

– Бедняки, приятель, не выбирают. Не напрашивайся, а то стукну. – Джек выдул остаток, сунул пустую банку в рюкзак и достал третью.

– Ты историю сделал?

– Что я сказал насчет маленьких прегрешений? – Джек поискал что-то взглядом за спиной друга.

– Где твой велик?

– Не знаю.

– То есть как это ты не знаешь?

 

– Не хотелось ехать.

– У тебя же «Трек» за шесть сотен.

Джек отвел глаза. Пожал плечами.

– Я по старому скучаю. Вот и всё.

– И пока никаких следов?

– Увели, наверное. С концами.

Вот она, сила чувства, подумал Джонни. Старый велик Джека был желтой, как моча, железякой лет пятнадцати, с тремя передачами и длинным сиденьем типа «банан». Отец купил его с рук, но некоторое время назад велосипед пропал.

– Так ты на поезд запрыгнул?

Взгляд Джонни скользнул на покалеченную руку. Джек сломал ее в четыре года, когда свалился с пикапа. Тогда-то и обнаружилось, что у него полая кость. Джеку сделали операцию по заполнению сердцевины коровьей костью, но хирург попался не самый лучший, потому что после нее рука перестала расти. Пальцы не работали. Рука потеряла почти всю силу. Джонни говорил, что это ерунда, что ему наплевать, какая у друга рука. Но на самом деле все было не так просто. И для Джека вопрос оставался болезненным. Вот и теперь он заметил взгляд.

– Думаешь, я могу на поезд запрыгнуть? – сердито спросил он.

– Просто подумал о том парне. Ну ты знаешь.

Ту историю оба знали хорошо. Четырнадцатилетний парень одной из школ округа попытался вскочить на идущий поезд и не удержался. Попал под колеса и потерял обе ноги – одну отрезало у бедра, другую под коленом. Наглядное предупреждение для ребят вроде Джека.

– Парень был слабак. – Джек порылся в кармашке рюкзака и достал пачку ментоловых сигарет. Вытащив одну и держа ее между двумя детскими пальчиками, щелкнул зажигалкой, затянулся и выпустил на выдохе колечко дыма.

– И сигареты твой папаша покупает дерьмовые.

Джек посмотрел в безоблачное голубое небо и снова затянулся. Сигарета в его ручонке выглядела неестественно большой.

– Хочешь?

– Почему бы и нет?

Джек протянул другу сигарету и дал прикурить от тлеющего кончика своей.

Джонни затянулся и тут же закашлялся. Джек рассмеялся.

– Какой из тебя курильщик…

Джонни щелчком отправил окурок в реку.

– Дерьмовые сигареты, – повторил он и, подняв голову, увидел, что Джек уставился на синяки на его груди и ребрах.

– Свежие.

– Не такие уж и свежие. – Мимо их камня течение несло бревно. – Расскажи-ка мне еще раз.

– Что тебе рассказать еще раз?

– Про тот фургон.

– Черт, Джонни… Умеешь ты испортить хороший денек. Сколько раз повторять одно и то же? С последнего ничего не изменилось. И с предпоследнего тоже.

– Просто расскажи.

Джек затянулся и отвел глаза.

– Фургон был самый обычный.

– Какого цвета?

– Ты знаешь какого. – Джек вздохнул. – Белого.

– Вмятины? Царапины? Что еще ты помнишь?

– Год уже прошел.

– Что еще?

– Да чтоб тебя… Это был белый фургон. Белый. Как я уже говорил. И тебе, и копам.

Джонни ждал, и Джек в конце концов успокоился.

– Простой белый фургон. Такой, каким мог бы пользоваться разъездной маляр.

– Этого ты раньше не говорил.

– Говорил.

– Нет. Вот что ты говорил: белый, без заднего окна. Ты не говорил, что он был похож на фургон маляра. Почему ты сейчас так сказал? Может, было пятно сбоку от пролитой краски?

– Нет.

– Лестница на крыше? Решетка для лестницы?

Джек докурил сигарету и запулил окурок в реку.

– Просто фургон, Джонни. До нее было ярдов двести, когда это случилось. Я даже сомневался, что там была Алисса, пока не узнал, что она пропала. Шел домой из библиотеки. Как и она. Увидел, как фургон съехал с холма и остановился. Из окна высунулась рука, и твоя сестра подошла к машине. Не испугалась, ничего такого. Просто подошла. – Джек помолчал. – Потом открылась дверца, и кто-то ее схватил. Какой-то белый парень. В черной рубашке. Я уже сто раз говорил. Дверца закрылась, и они уехали. Все заняло, может, секунд десять. А больше мне и вспомнить нечего. – Джонни опустил голову, поддал ногой камешек. – Извини. Надо было что-то сделать, но я ничего не сделал. Как-то оно случилось… будто не по-настоящему.

Джонни поднялся и повернулся к реке. Потом кивнул.

– Дай мне еще пива.

Мальчишки пили пиво и купались. Джек покурил. Прошел час.

– Хочешь проверить кое-какие дома? – спросил Джек.

Джонни покачал головой. Джеку нравилась эта игра, нравился риск. Нравилось пробираться крадучись между домами, подсматривать, видеть то, что детям видеть не положено. Для Джека главным был адреналин.

– Не сегодня.

Джек прошел к велосипеду, взял засунутую между спицами карту, помахал над головой.

– А как насчет этого?

Джонни посмотрел на друга, а потом рассказал о своей встрече с детективом Хантом.

– Крепко за меня взялся.

Джек отмахнулся – чепуха.

– Он же просто коп.

– Твой отец тоже коп.

– Да, и я таскаю пиво из его холодильника. И о чем это тебе говорит? – Джек плюнул на землю в знак презрения. – Идем, сделаем что-нибудь, и тебе станет легче. Мы же оба это знаем. Не могу я сидеть здесь весь день.

– Нет.

– Ну как хочешь. – Джек засунул карту между спицами и увидел привязанное к велосипеду перо. – Эй, а это что?

Джонни посмотрел на друга.

– Ничего.

Джек повертел перо между пальцами, и оно заблестело по краям на солнце.

– Клевое.

– Я же сказал, не трогай.

Джек увидел, как нахохлился друг, выпустил перо из пальцев, и оно повисло на шнурке.

– Да я просто спросил.

Джонни расслабился. Джек – это Джек. Ничего плохого у него и в мыслях нет.

– Слышал, твой брат выбрал Клемсон[12].

– Ты уже слышал?

– Об этом во всех новостях говорят.

Джек подобрал камешек, перекатил из здоровой руки в больную.

– Его уже зовут в профессионалы. Побил рекорд на прошлой неделе.

– Какой рекорд?

– По хоумранам[13].

– Рекорд школы?

Джек покачал головой.

– Штата.

– Твой старик, должно быть, гордится им.

– Его сын станет знаменитостью. – Джек улыбнулся, на этот раз по-настоящему, но Джонни заметил, как друг еще крепче прижал больную руку к телу. – Конечно, гордится.

Они вернулись к пиву. Солнце поднялось еще выше, но дневной свет как будто потускнел. В воздухе пахнуло прохладой, словно сама река остыла. Джонни наполовину осушил третью банку, но потом отставил ее в сторону.

Джек захмелел.

О его брате больше не говорили.

В полдень с дороги долетел звук останавливающейся машины. Притормозив у моста, она свернула на старую транспортировочную колею, ведшую к высокому берегу над ними.

– Вот дерьмо. – Джек спрятал пивные банки. Джонни накинул рубашку, чтобы скрыть синяки, и Джек притворился, будто в этом нет ничего особенного. Рассказывать или нет – они давно об этом спорили. Высокая металлическая решетка выдвинулась из зарослей сорной травы, поднявшейся между двумя колеями, и Джонни увидел вощеное крыло пикапа. Хром отбрасывал солнечные блики, зеркальное ветровое стекло отражало мир. Пикап остановился, мотор взревел и затих.

Из четырех дверей открылись три. Джек выпрямился. Голубые джинсы. Сапоги. Крепкие руки. Перед пикапом встали парни-старшеклассники. Он знал их – по крайней мере, с виду. Лет по семнадцать-восемнадцать. Взрослые ребята. Почти. Сейчас они стояли на высоком обрыве над рекой. Стояли и смотрели на Джонни, и один из них, высокий блондин с малинового цвета родимым пятном на шее, толкнул в бок того, что сидел за рулем.

– Ты только посмотри на этих сопливых лодырей.

Лицо его приятеля осталось безучастным. Парень с бутылкой бурбона вынул пробку.

– Отстань, Уэйн, – сказал Джек.

Помеченный родимым пятном перестал смеяться.

– Вот так, – добавил Джек. – Я знаю, кто ты такой.

Тот, что сидел за рулем, ткнул приятеля рукой в грудь. Высокий, ладно скроенный красавчик с постера. Равнодушно взглянув на Уэйна, он указал пальцем на Джека.

– Это брат Джеральда Кросса, выкажи немного уважения.

Уэйн скривил физиономию.

– Этот шибздик? Не может быть. – Он шагнул к краю обрыва и крикнул: – Пусть твой брат подписывается за Каролинский универ. Скажи, Клемсон – для слабаков.

– Ты туда собираешься? – поинтересовался Джонни.

Водила рассмеялся. Парень с бурбоном – тоже. Лицо Уэйна потемнело, но водила шагнул вперед и остановил его.

– Тебя я тоже знаю, – сказал он Джонни и, помолчав, затянулся. – Мне жаль, что с твоей сестрой так получилось.

– Минутку. – Уэйн указал на Джонни. – Это тот парень?

– Да, он самый.

Это было сказано без каких-либо видимых эмоций, и Джонни почувствовал, как от лица отхлынула кровь.

– Тебя я не знаю, – сказал Джонни.

Джек тронул его за руку.

– Это сын Ханта. Копа. Зовут Аллен. Заканчивает в этом году.

Джонни присмотрелся и действительно заметил сходство. Цвет волос разный, но телосложение одинаковое. Те же мягкие глаза.

– Место наше, – сказал он. – Мы первые пришли.

Сын Ханта склонился над склоном, но враждебный тон, похоже, нисколько его не задел, потому что обратился он к Джеку:

– Давненько тебя не видел.

– И что? Нам с тобой говорить не о чем, – сказал Джек. – И Джеральду, если уж на то пошло, тоже.

Джонни посмотрел на друга.

– Он знает твоего брата?

– Знал когда-то, в незапамятные времена.

– В незапамятные времена, – бесстрастно прокомментировал Аллен и выпрямился. – Найдем другое местечко. – Он повернулся, остановился и взглянул на Джека. – Передай брату привет от меня.

– Сам передай.

Аллен постоял секунду, улыбнулся без всякого выражения, кивнул своим приятелям, сел за руль и включил мотор. Пикап дал задний ход и исчез. Остались только река и ветер.

– Так это сын Ханта? – спросил Джонни.

– Да. – Джек плюнул на землю.

– А что за дела у него с твоим братом?

– Из-за девушки. – Джек повернулся к реке. – Прошло и быльем поросло.

Настроение испортилось. Они поймали и отпустили ленточную змею. Построгали ножами пла́вник – не помогло. Джонни было не до разговоров, и Джек это чувствовал, а потому, когда вдалеке свистнул идущий на юг грузовой поезд, он торопливо обулся и собрался.

– Я побежал.

– Точно?

– Ну разве что ты отвезешь меня в город на раме.

Джонни поднялся по склону вслед за Джеком.

– Не хочешь вечерком состыкнуться? – спросил тот. – Сходить в кино? Поиграть в видеоигры?

Свисток прозвучал ближе.

– Поторопись, – сказал Джонни.

– Созвонимся попозже.

Джонни подождал, пока друг исчезнет, развернул рубашку, достал пенек на шнурке и повесил на шею. Потом окунул руки в реку, побрызгал на лицо, разгладил перо на велосипеде, и оно сверкнуло и скользнуло между пальцами, посвежевшее, прохладное, совершенное.

9Sparrow (англ.) – воробей.
10Универсальное обращение к женщине в англоязычных странах (вне зависимости от возраста, семейного положения и прочих факторов), принятое под воздействием женского эмансипационного движения. Часто используется только до тех пор, пока собеседник не понимает точно или не решает по своим личным критериям, с замужней или незамужней женщиной он имеет дело.
11Дюйм – ок. 2,5 см.
12Клемсонский университет в Южной Каролине.
13Хоумран – один из наиболее зрелищных моментов в бейсболе, когда игрок нападающей команды (бэттер) выбивает мяч, брошенный подающим (питчером), за пределы игрового поля.