Хранители волшебства

Tekst
27
Recenzje
Przeczytaj fragment
Oznacz jako przeczytane
Czcionka:Mniejsze АаWiększe Aa

Diana Wynne Jones, completed by Ursula Jones

THE ISLANDS OF CHALDEA

Copyright © 2014 by the Estate of Diana Wynne Jones and Ursula Jones

All rights reserved

This edition is published by arrangement with Laura Cecil and The Van Lear Agency LLC.


© А. М. Бродоцкая, перевод, 2018

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2018

Издательство АЗБУКА®

* * *

Дейву.

Диана Уинн Джонс


Диане, ее родным, друзьям и читателям.

Урсула Джонс



Глава первая

Моя тетушка Бек чуть что – первым делом варит овсянку. А посвящение у меня до того не заладилось, что наутро тетя Бек дала мне овсянку с медом и сливками. В нашем каменном домишке это была неслыханная роскошь, а я даже и не распробовала ее от огорчения. Я сидела и тряслась, зубы у меня стучали не столько от холода, сколько от уныния, и заталкивала в себя ложку за ложкой, и в конце концов тетя Бек закутала меня в большой пушистый плед и отчеканила, что это не конец света.

– Пока что, – уточнила она. – И подбери косичку, а то в мед угодит.

От этого я немножко выпрямилась. Вчера я вымыла голову холодной ключевой водой с разными травами – и вся целиком в ней вымылась, – и повторять все это еще раз мне не улыбалось. А перед этим жутким мытьем мне еще пришлось поститься целый день, и в результате, когда настало время спускаться Туда, мне было холодно и мокро и я чувствовала себя прямо как мимоза. И за ночь я ничуточки не обсохла и не согрелась.

Дело в том, что Туда – это значит в такую глубокую канаву с каменными плитами по краям и другими каменными плитами поверх, прикрытыми дерном. Чтобы попасть Туда, надо съехать по травянистому склону, а тетя Бек задвигает за тобой вход еще одной каменной плитой, и тебе уже не выбраться. Потом сидишь в одной льняной нижней юбке и ждешь, что будет, а если ничего не будет, то – когда рассветет. Ничем не пахнет, только камнем, сыростью и еще издалека торфом, и чувствовать тоже нечего, кроме холода, особенно снизу, когда сидишь и ничего не видно, одна темнота.

Предполагается, что тебя посетят видения или хотя бы придет твой зверь-хранитель. Всех женщин в моем роду спускали Туда в двенадцать лет в нужную фазу луны, и почти все проводили там время просто интереснее некуда. Мама видела, как мимо нее проходит вереница принцев, все бледные, серебристые, с золотыми обручами на лбу. Помню, как она рассказывала мне об этом перед смертью. Тете Бек, по ее словам, явился целый зверинец, все юркие и проворные: змеи и ящерицы, борзые и олени – ну куда же без оленей, подумала я. А еще, говорит она, все чары и заклинания, которые она изучала, вдруг встали в голове на свое место и обрели восхитительный смысл и порядок. С тех пор она и стала могучей волшебницей.

Со мной ничего такого не произошло. И вообще ничего не произошло.

Нет, вру. Я сама все испортила. И побоялась признаться тете Бек. Я все сидела и сидела, обхватив коленки, чтобы согреться и не замечать, как в острые косточки, которые у меня там, на чем сидят, пробирается холод и оцепенение, но в основном – чтобы не бояться до одури, что будет. А главная жуть была в том, что я сидела под землей и не могла выбраться. Мне было страшно шевелиться, поскольку я была уверена, что сразу окажется, что канава сузилась, а каменная крыша опустилась. Поэтому я сидела и дрожала. И то и дело накрепко зажмуривалась, но все-таки иногда заставляла себя открыть глаза. А то вдруг явятся видения, а у меня глаза закрыты?

А знаете, какие фокусы вытворяют глаза в темноте? Прошло много-много времени, вечность, а то и больше, и я решила, что Туда откуда-то падает свет. И подумала: ой, ну наконец-то утро! Наверное, тетя Бек проспала и забыла выпустить меня на рассвете! Мне-то казалось, будто я просидела там сто лет и уже пора обедать. Я поерзала в тусклом свете, поцарапала локоть, стукнула обе коленки и повернулась лицом туда, откуда съехала. И в самом деле, честное слово, по краям каменной плиты, которую водрузила сверху тетя Бек, сочился тусклый свет.

От этого меня охватила самая настоящая паника. Я на четвереньках взобралась по горке и попыталась сдвинуть плиту. Она не поддалась ни на волосок, и тогда я завизжала – откройте, выпустите меня! Сейчас же! И толкнула плиту как сумасшедшая.

К моему удивлению, плита довольно легко съехала в сторону, и я выскочила Оттуда, что твой заяц. И выпрямилась, стоя на коленях: мне стало еще страшнее. Вовсю сияла полная луна. Она стояла высоко в небе, маленькая, прямо золотая, и заливала льдистой белизной каждый кустик вереска, каждый камень, и наш домик в отдалении на склоне холма превратился в серебряную шкатулку. Я видела, как в одну сторону на много миль тянутся горы, а в другую – темная, блестящая полоска моря. От луны было так тихо, что я даже слышала прибой – тихий-тихий потаенный гул, как бывает, когда приложишь к уху ракушку. И было так холодно, будто вереск серебрился и в самом деле от инея.

Я снова посмотрела в небо, на луну, и меня еще сильнее затрясло от холода и от стыда. Луна стояла высоко-высоко, и мне стало ясно, что еще середина ночи. Я, наверное, пробыла Там часа три, не больше. И никак не могла видеть Оттуда луну. Не та часть неба.

Тут до меня дошло, что тусклый свет, который я видела, на самом деле и был началом видений. Я совершила ужасную ошибку и прогнала их. От этой мысли я так испугалась, что юркнула обратно, схватила каменную плиту, дернула изо всех сил и как попало прикрыла вход, а потом съехала на каменный пол и в отчаянии съежилась там.

– Вернитесь, пожалуйста! – умоляла я видения. – Я буду паинькой. Даже не пошелохнусь!

Но больше ничего так и не произошло. Теперь, как мне показалось, Там стало еще темнее, чем прежде, зато не так холодно: я ведь спряталась от ветра. Однако за несколько часов, которые я просидела там, съежившись и вытаращив глаза, я так ничего больше и не увидела.

На рассвете, когда я услышала, что тетя Бек оттаскивает плиту, меня охватил кромешный ужас: ведь она, конечно, заметит, что плиту отодвигали. Но были еще сумерки, и, наверное, тетя Бек никак такого не ожидала. Так или иначе, она ничем не показала, что ее что-то насторожило. Кстати, она утверждает, что я крепко спала. Ей пришлось съехать вниз, ко мне, и потрясти меня за плечо. Но я слышала, как она это делала. Слышала и думала, что я врунья, каких мало. И к тому же бездарная.

– Ну, Айлин, – сказала тетя Бек, помогая мне подняться по склону – я совсем закоченела, – что с тобой было?

– Ничего! – И я разревелась.

Когда при тете Бек плачут, она всегда ощетинивается. Терпеть не может проявлять душевную чуткость. Она набросила мне на плечи душегрейку и повела меня вниз по склону, приговаривая:

– Айлин, уймись. Тут нечего стыдиться. Может, тебе еще рано. Бывает. Моя бабушка, то есть твоя прабабушка Венна, три раза спускалась Туда и только потом что-то увидела, да и то всего-навсего ежика мельком.

– А вдруг у меня нет способностей? – выговорила я сквозь слезы. – Вдруг волшебство во мне разбавленное, потому что отец был чужестранец?

– Чепуха! – отрезала тетя Бек. – Твой отец был галлисский бард, и твоя мать выбрала его с превеликой тщательностью. «Бек, – сказала она мне, – у этого человека настоящий дар, и я непременно рожу от него дитя, у которого дар будет еще сильнее». Впрочем, когда он сгинул с принцем Аласдером, это не помешало ей потерять голову от верховного жреца Килканнона.

И это стоило ей жизни, уныло подумала я. Мама умерла, когда пыталась подарить миру моего брата. Ребенок тоже умер, и тетя Бек, мамина младшая сестра, вынуждена была взять меня на воспитание с пяти лет.

– Не волнуйся, – продолжала тетя Бек, – я с самого начала вижу в тебе зачатки великой волшебницы. Все придет, дай только срок. В следующее полнолуние попробуем еще раз.

С этими словами она втолкнула меня в дом, где за стенкой мычала корова и кудахтали куры, и усадила перед овсянкой. Значит, все-таки придется проделать это еще раз, – по-моему, именно эта мысль и нагоняла на меня уныние, пока я сидела и пускала сливочные реки в медовые озера.

– Ешь, кому говорю! – рявкнула тетя Бек.

Я послушалась, и мне стало немного легче, по крайней мере настолько, что я доползла до своей узкой кроватки и заснула. Спала я, пока день не склонился к вечеру и солнце не двинулось обратно к горизонту. Я бы и дальше спала, но тут в дверь тети Бек постучали.

– Откройте! – важно провозгласил пришедший. – Именем короля!

Это оказался тот мальчишка из Логры, страшно гордый, что голос у него теперь стал густой и мужественный. Еще неделю назад он то пищал, то рычал, и все смеялись над ним даже пуще прежнего. Тетя Бек открыла, и он торжественно вошел, очень величественный в новенькой военной форме, с перекинутым через плечо тяжелым пледом из тартана королевских цветов, аккуратно собранным в складки.

Те, из замка, недолюбливают его и дразнят «Огр из Логры», но я бы сказала своему дядюшке-королю, что с мальчиком ему повезло: и одет всегда красиво, и образование у него не хуже моего, а я как-никак три раза в неделю хожу на уроки в замок, да и владеть оружием его наверняка тоже учат. По крайней мере, на тощем бедре, на ремне, затянутом поверх новой кожаной куртки с воротником из тщательно расчесанной овчины, висел меч искусной работы. Подозреваю, мальчишка гордился мечом даже больше, чем новым густым голосом.

 

Он вошел во всем своем великолепии, чеканя шаг, и вдруг застыл на месте, оторопел и вытаращился. Ему еще не приходилось бывать у нас дома. Сначала его неприятно удивило, какая у нас маленькая комнатка – я как раз приподнялась на локте в кровати, стоявшей сразу за очагом, – а потом поразили картины тети Бек. Тетя Бек отличная художница. Она говорит, у нас, народа Скарра, это главный дар. Все стены нашей комнаты завешаны картинами – мои портреты, портреты моей бедной покойной мамы, а также всех рыбаков и пастухов, которые опрометчиво согласились позировать. Моя любимая картина – очаровательная компания детишек из замка, они хихикают и толкаются на ступенях у главного входа, а свет падает на них наискосок, и ступени все в золотых зигзагах. А еще пейзажи, горы, болота и море и несколько картин с кораблями. Тетя Бек расписала даже ширму, за которой стоит ее кровать: теперь там будто полки, уставленные горшками и бутылочками и украшенные гирляндой из луковиц.

Этот мальчишка – у него еще странное логрийское имя, Огго, отсюда и прозвище – вытаращился на картины, подавшись вперед своей тяжелой прилизанной башкой и сморщив от изумления белое веснушчатое лицо. Только как следует вглядевшись в ширму, он понял, что полки тоже нарисованные. Тогда его уродливое лицо все порозовело, ведь он сначала принял ширму за настоящую стену.

– Что стряслось, Огго? – спросила тетя Бек.

Она относилась к нему немного свысока, как и все.

– В-вот это, – выдавил он. – Такое красивое, совсем как настоящее. А там… – он показал на детишек на ступенях, – там я.

И правда, только я раньше этого не замечала. Он был самый маленький, и его сталкивал с нижней ступеньки мальчик покрупнее – скорее всего, мой братец Ивар. Тетя Бек очень хитрая. Она набросала их наскоро углем, а они и не знали, что потом попали на картину.

Морщинки на худом лице тети Бек сложились в благодарную самодовольную улыбку. Она падка на лесть, но любит, чтобы ее считали холодной и беспристрастной.

– Не забудь рассказать, что тебе велели передать, – сказала она. – Ну?

– А, да. – Огго вытянулся по стойке смирно, едва не задев головой балки. В последнее время он очень вырос, перерос даже тетю Бек. – Я должен пригласить вас в замок на ужин, – сказал он. – Король желает с вами посоветоваться.

– В таком случае будь добр, возьми кружку моего пива и посиди снаружи, пока Айлин одевается, – ответила тетя Бек.

Огго переполошился и стрельнул глазами куда-то в сторону полок у меня над головой. Он страшно смущался, что видит меня в постели почти что без ничего, и до этого тщательно избегал смотреть в мою сторону.

– Если ей нездоровится, она может не ходить! – выпалил он.

– Очень предупредительно с твоей стороны, – ответила тетя Бек, – но она не больна, а просто немного устала, и мы будем готовы совсем скоро. А теперь выйди за дверь.

Она сунула ему в большие розовые руки кружку, развернула и вытолкала за дверь, где у нас стоит скамейка – на пригреве и с видом на море.

– Живо, – сказала она мне, захлопнув дверь за Огго. – Синее платье, новый плед и не забудь сначала умыться. Когда будешь готова, я тебя заплету.

И исчезла за разрисованной ширмой, а я со стоном поднялась. Все затекло, меня до сих пор знобило. Тетя Бек просто помешана на мытье. Я и так вчера домылась до полусмерти, а теперь по тетушкиной милости мне опять будет мокро. Но ослушаться я не посмела. Знала по горькому опыту, что она всегда догадывается, когда я просто споласкиваю тазик и мочу фланельку для лица. И ведь ни словечком не упрекнет, зато примерно накажет потом, когда будет меня причесывать.

Я мрачно оделась, ломая голову, что на сей раз понадобилось королю Кенигу. С тетей Бек он и так советуется раз в неделю, но обо мне вспоминает редко. Более того, по этому поводу идет тихая война, поскольку тетя Бек почти всегда берет меня с собой ради обучения. Тут мой дядюшка, король Кениг, злобно щерится, запускает в бороду пятерню и рычит – мол, пехота ему без надобности, – а тетя Бек на это отвечает очередной улыбкой тверже алмаза, сладкой-пресладкой, и обычно мне приходится сидеть при них и слушать, как король расспрашивает тетю Бек о знамениях по поводу набега на соседей или о том, как быть в этом году с посевами.

Интересно бывает, только когда тетя Бек требует серебряную чашу с водой и гадает королю. Я люблю смотреть, как она гадает: не то чтобы я вижу что-то в чаше, но за тетей наблюдать очень увлекательно. И такие приятные мурашки бегут по спине, когда она замогильным голосом вещает: «Вижу пламя на Пике Бурь, вижу, как разбегается в испуге скот…» А еще она никогда не ошибается. Когда она это сказала, из соседнего королевства на нас напали кланы Кормака, но благодаря тете Бек наш народ был к этому готов. Мне даже повезло одним глазком посмотреть на битву.

В общем, как нетрудно догадаться, тетя Бек – не только волшебница, но еще и мудрица, как и все женщины в нашем роду. Если у нас рождаются сыновья, они приводят себе невест издалека. Так и вышло, что король Кениг мне дальний родственник, поэтому меня и приучили называть его дядюшкой, а его сыновей братцами. Брат моей прапрабабки женился на сестре тогдашнего короля, и их сын был дед короля Кенига. Когда-то у нас была большая семья, мы славились как лучшие мудрицы на всем огромном острове Скарр, но это было во времена Двенадцати сестер Кеннеала. А теперь остались только мы с тетей Бек. Но тетя Бек по-прежнему считается лучшей из лучших.

Да и выглядела она соответственно, когда вышла из-за ширмы в парадном платье и принялась расчесывать мне волосы. Волосы у меня еще не до конца высохли, и их все время приходилось дергать, чтобы вытащить запутавшиеся со вчерашнего дня травы.

Глава вторая

От нас до замка мили две, через пустошь к морю и потом на мыс, но тогда показалось, что идти еще дальше, потому что спустился туман и все скрыл. Я устала. Плелась через вереск за тетей Бек и Огго и чувствовала себя маленькой, взъерошенной и никчемной. А при мысли о том, что через месяц придется опять провести Там целую ночь, на глаза у меня навертывались слезы.

Я точно знала, что, даже если пройду посвящение, все равно мне никогда в жизни не стать такой, как тетя Бек. Конечно, я заучила все обряды и заклятия, назубок знала травы и приметы про погоду, но для настоящей волшебницы этого мало. Это было сразу понятно, стоило только поглядеть на высокую худую фигуру тети Бек, грациозно шагавшей впереди, на ее темноволосую головку с красиво уложенными косами под изящно наброшенным краем пледа. У парадных башмачков тети Бек были красные пробковые каблуки, – кстати, башмачки стоили целое состояние, потому что их привезли из Логры еще до появления колдовской преграды, – и к этим ослепительно-алым кубикам не прилипло ни комочка грязи, ни веточки вереска.

А я была уже по щиколотку в грязи. Волосы у меня неопрятного тускло-каштанового цвета, а из косичек вечно выбиваются пряди, и ничем их не уймешь. Теперь эти пряди падали на лицо и уже растрепались. К тому же я маленькая для своих лет. Даже младшие дети из замка уже переросли меня, и я представить себе не могла, что когда-нибудь стану высокой или мудрой. Так и останусь навсегда крошкой Айлин в веснушках, с торчащими зубами и без волшебного дара, печально думала я. Да чтоб мне провалиться – даже Огго и тот выглядит внушительнее!

У Огго были новые башмаки на шнуровке до колен и роскошные новые тартановые штаны. На башмаки, должно быть, ушла уйма кожи, потому что ножищи у Огго преогромные – особенно по сравнению с тощими зашнурованными лодыжками. Я видела, как осторожно он ступает, чтобы не измазать башмаки торфом. Наверное, пообещал сапожнику, что будет надевать их только на выход.

Бедняга Огго. Все в замке издеваются и смеются над ним. Он чужестранец и не такой, как все. Насколько я знаю, его оставили у нас десять лет назад, когда логрийские колдуны наложили чары, из-за которых никто со Скарра – да и с Берники и Галлиса, если уж на то пошло – не может переплыть через море в Логру. Логра теперь все равно что на Луне: туда не попадешь, как ни старайся.

Тогда у нас с Логрой была война. Как всегда. Но все равно логрийских семей на Скарре было довольно много: и торговцы, и посланники, и жрецы, и вообще, и той ночью, когда наслали чары, все они побежали на корабли. Кое-кого при этом бросили, как Огго, например, чокнутую старую ткачиху, которая теперь жила в Килканноне, и того человека, который говорил, что он ученый, а Кормаки решили, будто он лазутчик, и посадили его в темницу. Но детей, кроме Огго, не осталось. Ему тогда, наверное, было лет пять. Думаю, его родня были торговцы или еще кто-то, и они сбежали вместе со всеми, а его попросту забыли. Поэтому я считаю, что они настоящие мерзавцы. Огго говорит, среди них были и волшебники – не исключено. Но если и так, все равно они и вполовину не такие искусные, как тетя Бек. Она никогда ничего не забывает. Огго повезло, что король Кениг взял его к себе.

Между тем тетя Бек все шла и шла, как всегда грациозно покачиваясь, следом за Огго, который топал впереди на своих ногах-ходулях, и вот мы спустились к реке и перешли каменный брод – тетя Бек и Огго шагают впереди, я ковыляю сзади.

На другом берегу из тумана выступили темные фигуры.

– Вот они! – сказал мой братец Ивар. До этого мы и не видели его в тумане. – Огго в кои-то веки ничего не напутал. Ну, ребята, играйте!

– Это еще что такое?! – строго спросила тетя Бек, выпрямившись на последнем камне, будто аршин проглотила, а вода так и бурлила вокруг ее алых каблуков.

Но ее голос тут же заглушили с берега внезапный визг и мелодичный рев: это волынки, четыре разом, а то и больше, грянули «Марш Халдии».

Я удивилась не меньше тети Бек. Чтобы гостей торжественно встречали с волынщиками – это что-то неслыханное со времен Двенадцати сестер. Но теперь я различила на берегу целых шесть волынщиков, в замке столько и не набралось бы.

– Это еще что такое, я вас спрашиваю?! – закричала тетя Бек.

– Ничего особенного, дорогая сестрица, не тревожьтесь, – отвечал Ивар. Он подошел к самому берегу и протянул тете Бек руку. – Король так распорядился, а почему – неизвестно. Он велел встретить дам со всеми почестями.

– Гмпф! – сказала тетя Бек. Однако же оперлась на протянутую руку и ступила на берег. Ивар у нее в любимчиках.

Мне тоже полегчало, когда я увидела Ивара. Он стройный, темноволосый, с длинной шеей и крупным кадыком. Я считаю, что он очень хорош собой: у него такой резкий орлиный профиль, темные глаза и красивые скулы. И шутит он смешно. Хотя Ивар еще этого не знает, но я решила, что он в должный срок будет моим мужем, а до той поры я имею полное право тайно им восхищаться. Но как бы оно там ни было, карабкаясь на высокий берег, я никак не могла взять в толк, с чего вдруг королю Кенигу взбрело в голову встречать нас с волынщиками. Я знаю, что теперь, когда Логра больше не дышит нам в спину, король очень старается возрождать обычаи старины, но встречать мудрицу маршем – это же глупость какая-то!

На самом деле я была рада волынщикам. После бессонной ночи почему-то слабеют ноги. А подъем в замок очень крутой, и, если бы не настырный оглушительный ритм впереди, мне пришлось бы тяжко. Туман так сгустился, что сбиться с дороги было проще простого, хотя я и знала ее как свои пять пальцев.

На самом деле я толком и не видела волынщиков, только шла на звук, пока мы не очутились под сырыми черными стенами замка, а там они бесшумно свернули в сторону и исчезли, все, кроме одного, старого Йена, который торжественно провел нас по ступеням в главный зал.

Там стояли накрытые столы, все уже расселись, а слуги выстроились вдоль стен. Все было залито желтым светом – свечей было столько, что и не сосчитать. Такого я совсем не ожидала. Король Кениг славился рачительностью в хозяйстве не меньше тети Бек, а о ее бережливости у нас в округе легенды ходили.

Старый Йен торжественно подвел нас к главному столу, продолжая дудеть, а когда мы очутились на месте, прекратил играть прямо на середине мелодии.

Ивар ткнул локтем Огго под ребра, и Огго поклонился сидящему там королю.

– В-вот, я привел дам, сир, – сказал он.

– Небось, шел в обход Килканнонской вершины? Времени не пожалел, – отозвался король. – Ступай на свое место.

Огго отвернулся, он весь побелел, глаза и рот превратились в прямые черточки. Я часто видела его таким, обычно когда его дразнили дети. Несколько раз я замечала, как он с таким же каменным лицом в прямых черточках стоит где-нибудь в укромном уголке замка и по щекам у него текут слезы. Огго ушел куда-то к дальнему столу, а я подумала, что король мог бы быть и добрее.

Тетя Бек тоже так подумала.

– Там туман, – сказала она.

 

– Ладно, не важно. Главное, вы здесь. Идите, идите сюда, – раздраженно ответил король. – Садитесь рядом со мной. И ты тоже.

Я оцепенела. Мне много раз приходилось обедать и ужинать в замке, но за королевский стол меня еще ни разу не звали. Ивару пришлось подтолкнуть меня на помост и усадить в кресло. Я сидела и озиралась. Отсюда зал был какой-то маленький, будто пещерка, а вышитые покрывала по стенам просто страшные. Король Кениг приказал завесить настенные росписи вышитыми покрывалами, потому что, по его словам, так повелось в старину. Беда в том, что его придворные дамы не умели вышивать и учились на ходу. При ярком свете все их огрехи были как на ладони.

Впрочем, очень может быть, что королева Мевенна подстроила это из вредности. Она сидела не рядом с королем, а через одно кресло, оставшееся пустым, и была мрачнее тучи. Она довольно красивая, и волосы у нее рыжевато-каштановые, гораздо рыжее, чем у тети Бек, но вид до того мрачный, что складывается отчетливое впечатление, будто на самом деле волосы у нее иссиня-черные, а кожа с трупной просинью. Когда я сказала об этом тете Бек, она бросила «Чепуха!», но я заметила, что она старается не разговаривать с королевой. Когда я подумываю о том, чтобы выйти замуж за Ивара, меня отчасти останавливает, что у меня будет такая свекровь, как Мевенна.

Дальше, через еще одно пустое кресло, сидел старший брат Ивара Донал, наследник престола, и от свечей его борода и множество золотых браслетов блестели ржавым, а зубы – белым, когда он улыбнулся каким-то словам матери. Донала я тоже недолюбливаю. На вид сущий разбойник, а сам обходительный и умный.

Место рядом с Доналом опять-таки пустовало, а дальше сидел наш старенький учитель – мы называем его «магистр». Насупленные брови у него нависли над глазами, словно утесы.

Мне бы насторожиться при виде всех этих пустых кресел, но я не успела собраться с мыслями, как снова заиграли волынки – ужасно громко и неожиданно – и король Кениг, к моему удивлению, встал. Все остальные, естественно, тоже встали. И мы уставились на дверь по другую сторону стола, откуда появилась целая процессия с волынщиками во главе.

Сначала я не заметила ничего, кроме роскошных мантий. Затем разглядела, что под первой скрывается не кто-нибудь, а верховный жрец Килканнона, очень высокий, худой и кислый. Брови у него могли потягаться с бровями магистра. При виде него сердце у меня, как всегда, упало. Мне каждый раз приходит в голову ужасная мысль, что этот человек мог бы стать моим отчимом, если бы мама не умерла. Он из тех, при ком все вянет и сохнет от добродетели. Но я никогда не видела, чтобы король вставал, когда он входит. На миг я подумала, что король Кениг, возможно, обратился в веру, потому что так тоже было принято в старину. Потом увидела среди прочих мантий красную и усталого старика в ней, с добрым, но властным лицом. Он один был в короне.

– Верховный король Фарлейн, – прошептала рядом тетя Бек. – Огго мог бы нас и предупредить.

Но не предупредил, подумала я. Думал, мы сами догадаемся. В Логре только один король, и никому так и не удалось втолковать Огго, что меньшие короли вроде Кенига – тоже короли. Поэтому когда Огго говорил «король», то, понятно, имел в виду верховного короля, властителя всей Халдии, а мы его не поняли, даже я, хотя мы с Огго сто раз об этом спорили.

Когда утих вой волынок и скрип кресел и скамей, король Фарлейн остановился за особым креслом с высокой резной спинкой, которое оставалось незанятым, потому что предназначалось ему.

– Нам необходимо свершить правосудие, – сказал он. – И свершить его следует безотлагательно, а уже затем переходить ко всему прочему. Именем всех верховных богов и низших духов открываем эти слушания. Прошу Киннока, верховного жреца Килканнона, огласить суть дела.

– Разумеется, – мрачно процедил верховный жрец. – Я обвиняю Донала, принца Конройского и Килканнонского, в грабеже, поджоге и убийстве.

– Отклоняю, – спокойно ответил Донал и повертел рукой, любуясь своими браслетами, как будто все это навевало на него скуку.

– Отклоняешь? – зарычал жрец. Его черные глаза под огромными черными кустистыми бровями свирепо сверкнули. – Да как ты смеешь стоять здесь и отрицать, что всего две ночи назад ты со своей шайкой разбойников нагрянул в Килканнон и поджег мой дом?!

На это очень многие так и ахнули, в том числе Ивар. Он повернулся к Доналу, прямо лучась от восторга и удивления. К сожалению, Ивар склонен восхищаться старшим братом. По-детски. Но восторг тут же сменился мрачной обидой. Я услышала, как Ивар прошептал: «А почему меня с собой не взял?»

– Отвечай! – прогремел жрец. – Не то я призову на тебя проклятие богов!

Донал все вертел браслеты на руке.

– О нет, этого я не отрицаю, – как ни в чем не бывало ответил он. – Только прошу избавить меня от обвинений в грабеже и убийстве. Кто именно погиб?

– Ты отрицаешь, что увел у меня всех овец? Где мои козы и волы, ты, негодяй? – бушевал жрец. Его так трясло, что по роскошной мантии шла рябь.

– А, скот? – Донал пожал плечами, отчего жрец еще сильнее разъярился. – Мы их просто разогнали. Хочешь, пойди поищи в холмах, они наверняка до сих пор там бродят.

– Ах ты… ты… ты!.. – еле выговорил жрец.

– Повторяю, – сказал Донал. – Кто погиб?

– Законный вопрос, – заметил король Фарлейн. – Кто-нибудь был убит?

У жреца был такой вид, будто он раскусил перчинку.

– Честно говоря, нет, – признался он. – Меня не было дома, мы с послушниками готовились к обряду встречи полнолуния.

– Тогда и вправду нельзя выдвигать обвинения в убийстве, – проговорил король Фарлейн. – По всей видимости, грабежа тоже не было. Осталось лишь обвинение в поджоге. Принц Донал, по какой причине вы подожгли дом этого человека?

– По какой причине, сир? – учтиво переспросил Донал. – Понимаете, я, само собой, полагал, что верховный жрец дома. Для меня большое огорчение видеть, что этот жалкий задавака до сих пор жив и тявкает.

Я подумала, что верховный жрец сейчас запляшет от злости. Если бы Донал нравился мне чуточку больше, я бы ему похлопала.

– Сир, это вопиющее святотатство!.. – начал было жрец.

– Возражаю, – перебил его Донал. – В поругании святынь я неповинен. Боги не имеют никакого отношения к тому, что хорошо, а что плохо.

– Ах ты, богохульник! – загрохотал жрец. – Как раз боги и определяют, что такое хорошо и что такое плохо! Позволь сказать тебе, принц, что твои нечестивые привычки навлекут беды на прекрасный остров Скарр, если только…

– А какое отношение мой нравственный облик имеет к политике? – рявкнул в ответ Донал. – Каждый имеет право делать, что хочет, и ни богов, ни королевства это не касается!

– Вот речь того, кто по своенравию выдает зло за добро! – закричал жрец. – Я обвиняю тебя перед лицом верховного короля, твоего отца и всех этих свидетелей!

К этому времени король Кениг, не говоря уже о большинстве стоящих у столов, смущенно мялся и всем своим видом показывал, что хочет вмешаться. Но верховный король стоял на месте и только переводил взгляд усталых добрых глаз со жреца на Донала и обратно, пока жрец не воздел костлявые руки и, очевидно, не собрался призвать на замок проклятие.

– Довольно, – произнес король Фарлейн. – Принц Донал, вы оскорбляете этого человека. Жрец, какой ущерб нанес пожар вашему дому?

Жрец содрогнулся, замер и опустил руки.

– Не такой большой, как рассчитывал этот злобный юнец, – медленно проговорил он. – Дом из цельного камня, в том числе крыша. Но дверь и оконные рамы были деревянные и потому по большей части выгорели.

– А внутри? – строго уточнил верховный король.

– К счастью, был дождь, – ответил жрец, – а крыша треснула от жара, поэтому внутри все отсырело. Этот зверь и безбожник бросил внутрь головню, но она лишь опалила пол.

– Какое возмещение вы просите за ущерб? – продолжал верховный король.

– Шесть унций золота, – тут же ответил жрец. Все ахнули. – В том числе на починку протекающей крыши, – добавил он.

Король Фарлейн повернулся к Доналу:

– Выплатите ему требуемое, принц.

– Я возражаю, сир, – сказал Донал. – Он берет с нас достаточно золота на нужды храма. Более алчного человека…

– Выплатите ему требуемое, – повторил король, – и дело будет улажено раз и навсегда.

– Сир… – Донал учтиво склонил голову, стянул с руки один из множества браслетов и отдал соседу по столу. Браслет, сверкая, двинулся в сторону жреца, переходя из рук в руки, и тут Донал сказал с деланой тревогой: – Прошу тебя, жрец, вели его взвесить. А то в нем, верно, добрых семь унций.