Заряд воображения

Tekst
5
Recenzje
Przeczytaj fragment
Oznacz jako przeczytane
Czcionka:Mniejsze АаWiększe Aa

Со всей благодарностью,

со всеми невысказанными словами —

моей семье

1

Первый допрос

Что же. Положим, что я отвечу.

Чем вам поможет моя правда?

В этой системе мой страх вечен:

Слева попытка и крах справа.

Худощавый светловолосый мужчина пропустил её внутрь и протянул ладонь для рукопожатия.

– Арсений Щу́ман. Отдел психологии нематериалов. Станем коллегами – будете сидеть за соседним столом.

Яна, прислушиваясь к нарастающей в правом виске боли, мрачно кивнула. Щуман обвёл рукой отделанную серыми панелями комнату:

– Располагайтесь. А я должен выйти – таковы правила.

Хорошие у них приёмчики, отстранённо подумала она: притвориться друзьями, посулить место. А потом засунуть в эту конуру.

Щуман был уже у самой двери, когда Яна негромко, почти спокойно спросила:

– Где моя сестра?

– Это не в моей компетенции, – обернувшись, ответил Арсений. – Но я уверен, вам сообщат, как только мы закончим беседу.

– Я не видела её трое суток.

Щуман вышел, аккуратно притворив дверь. Секунду Яна различала его силуэт, а затем стекло затянуло матовой плёнкой.

Чувствуя, как внутри разливается нервная, чугунная слабость, она попыталась переключиться и принялась оглядывать комнату. Отполированные до глянца стены, низкий потолок, никакой мебели; из светильников – только встроенные в пол лампы. Одного взгляда на них хватило, чтобы глаза заслезились, а во рту возник солоноватый привкус: ровно в тот момент, когда Яна, щурясь, посмотрела под ноги, пол словно отключили – она стояла на стекле, под которым клубилась густая, смолисто-чёрная мгла.

– К стене, пожалуйста.

Голос Щумана был прежним, но теперь он звучал гораздо громче и почти утратил человеческую интонацию. Яна задрала голову, ища динамик, но звук шёл отовсюду, словно комната была пронизана акустическими порами.

Яна медленно подошла к стене. В голове нарастал звон; ладони вспотели. Она хотела встряхнуться, но плечи свело, и она только нелепо дёрнула головой.

– Ближе.

Нервничая всё больше, она подошла к стене вплотную. На тёмно-сером глянце зажглись два красных овала.

– Приложите ладони. Это детектор. Он поможет понять, честны ли вы с нами.

Чувствуя себя глупо и совершенно беззащитно, Яна повиновалась. Она ждала, что стена окажется твёрдой и ледяной, но ладони словно погрузились в тёплую воду. В тишине отчётливо, неестественно громко разносился звук прерывистого дыхания; Яна попыталась дышать ровнее.

– Какую сумму вы накопили, продавая материалы на чёрном рынке?

Она вздрогнула, зажмурилась и услышала, как в висках яростно стучит кровь.

– Пожалуйста, имейте в виду: молчание не идёт вам на пользу.

Яна снова подумала об Ирине, которую не видела с самого ареста.

– Что с моей сестрой?

– Как долго вы скрываете материалы от рейдов?

– Что. С моей. Сестрой?

– При вас нашли план с указанием места, где можно пересечь границу. Кто передал его вам?

Яна открыла глаза. Взгляд упал на пол; резко закружилась голова. Она сглотнула и раздельно, громко повторила:

– Что с моей сестрой? Я не буду отвечать, пока вы не скажете.

– Вы предпринимали попытки изучать свойства нематериалов и их влияние на психику?

Ей почудилось, что этот вопрос прозвучал не так бесстрастно, как другие. Она глубоко вдохнула и выдохнула, стараясь подавить тошноту. Влажные ладони скользили по стене. И почему, собственно, она должна держать руки на этом детекторе, если всё равно не отвечает на вопросы?

Яна выпрямилась и с облегчением покрутила затёкшими кистями.

Динамики молчали.

Через несколько секунд дверь открылась; в проёме, сложив руки на груди, стоял Щуман. Яне показалось, его губы подрагивают.

– Яна Андреевна, вы увидитесь с сестрой, как только ответите на мои вопросы. Пожалуйста, верните ладони на детектор.

Она глухо спросила:

– Какие гарантии?

– Только моё слово. В противном случае вы не увидите сестру никогда.

Арсений улыбнулся и с извиняющейся ноткой добавил:

– Мы максимально идём вам навстречу. Вы сами вынуждаете ужесточать условия. Итак, – он прислонился плечом к косяку и склонил голову, – какую сумму вы накопили, продавая материалы на чёрном рынке?

– Не помню точно, – процедила Яна, впечатывая ладони в стену. – Около пятнадцати тысяч. Я не успела посчитать последнюю продажу – мне пришлось вносить выкуп за сестру.

– Хорошо. Как долго вы скрывали материалы от рейдов?

– Несколько месяцев.

– Точнее.

– Три… четыре… Не помню точно.

– Вспоминайте, Яна Андреевна.

– С сентября. Да, с этого сентября.

Щуман, не сводя с неё глаз, один за другим загнул несколько пальцев. Кивнул. О чём-то задумался.

– Как вам пришла эта мысль – прятать материалы?

Несколько секунд Яна молча рассматривала стену, удивляясь, что он не слышит, как стучат её зубы.

– Если вам будет комфортнее, мы разделим нашу беседу на две части. Ответьте на этот вопрос, и встретитесь с сестрой. Побудете с ней, пообедаете – у нас очень хорошая столовая. А потом мы продолжим.

Яна молчала, закусив губу.

– Вы встретитесь сестрой через десять минут. Я обещаю.

Она вскинула голову и выпалила:

– Анна Альбертовна. Я подумала об этом после её кольца.

– Кто это – Анна Альбертовна?

– Моя учительница. Физики.

– Что именно произошло?

– Она принесла на лабораторную образец. Белое золото. Кольцо из белого золота. Кто-то спросил, откуда оно у неё. Она сказала, что это обручальное.

– Обручальные кольца – нелегальный анахронизм. Это материалы с зашкаливающим эмоциональным фоном.

– Да. В том-то и дело! После этого её внепланово обнулили. Совсем недавно, – прерывисто произнесла Яна. – Я думаю, кто-то донёс.

– Как кольцо натолкнуло вас на мысль скрывать материалы?

– Это же очевидно, – сдавленно ответила она. – Его должны были изъять при первом же рейде. А кольцо выглядело… не новым. Поцарапанным, блёклым. Значит, она его прятала, хранила. Значит, я могла сделать то же.

– Как вы думаете, почему ваша преподавательница совершила такую оплошность – принесла кольцо в школу? Это вряд ли было так необходимо для лабораторной работы.

Позабыв о детекторе, Яна оторвала ладони от стены и, прижав к лицу, пробормотала:

– У неё обнулили мужа. Летом, накануне учебного года. Мне кажется, она не хотела так жить. Она нарочно сохранила кольцо, а потом выдала себя. Чтобы… чтобы тоже обнулиться. А сейчас пожалуйста… пожалуйста, дайте мне увидеть Иру…

2

Белый шум

Белый шум, и гул, и нормы, и прошения.

Разговоры, протоколы, делегации…

Это было бы таким простым решением:

Позабыть о вас и наскоро избавиться.

Рамы уже проклеили на зиму – атавизм, пережиток, – но в некоторых вещах обслуга комплекса оставалась слишком консервативной и усердной. Щели не оставили даже для крохотного сквозняка – а ведь за это Щуман и ценил деревянные окна, запрещая менять рамы на глухой пластик.

Но, по крайней мере, с улицы всё ещё проникал шум. Слаженно и размеренно жил внутренний двор, грубо гудел ветер, из-за стены долетали детские голоса: юные йерлинцы, распущенные на каникулы, галдели в предвкушении весёлой Последней свечки.

После глухой, изолированной допросной, после искусственных звуков и напряжённого, подрагивающего голоса той девушки уличный шум возвращал ощущение жизни.

Щуман сунул руки в карманы и прислонился лбом к стеклу. Вид отсюда открывался куда более скромный, чем с верхних этажей комплекса. Хорошо бы вернуться в кабинет или хотя бы принять душ, но времени было жаль даже на то, чтобы просто подняться в лифте, не говоря об этих ежедневных пустых минутах. Но Анна настаивала; а он до сих пор только выигрывал от её советов. Наверняка и с этим в конце концов окажется так же.

– Господин Щуман?

Радуясь, что не успел начать, он обернулся к дверям. Резко откликнулся:

– Войдите.

– Доброе утро, господин Щуман. Почта. Кофе. Периодика.

– Да, отлично, – нетерпеливо отозвался он, кивая на стол: – Оставьте тут. И распорядитесь, чтобы никто не беспокоил в ближайшие полчаса.

– Да, господин Щуман.

Прислуга – бесшумная, вышколенная, идеально-неприметная – исчезла за порогом. В первые месяцы в комплексе Щуман здоровался с ними, благодарил, иногда обращался по имени – пока не поймал удивлённый, слегка разочарованный взгляд фон Зина: где вы набрались таких манер, Арсений? С тех пор он держался с обслуживающим персоналом холодно-нейтрально. Как и с теми редкими подозреваемыми, которых приходилось допрашивать лично.

В голове, словно по заказу, прозвучало:

– Что с моей сестрой?

Щуман встряхнулся, прогоняя настойчивый, звонкий вопрос. Сколько раз она его повторила? Три? Четыре? Забыть. Пока забыть. Впереди непростой день, и к Яне он вернётся позже, когда она испугается, когда прочувствует своё положение, поплачет… Твёрдое против твёрдого никогда не было хорошим.

От принесённого подноса плыл густой и сладкий запах кофе. Арсений с сожалением взглянул на чашку, затем – на стопку писем. Кофе безнадёжно остынет через тридцать минут, но, если сесть за периодику сейчас, он не встанет ещё четверть часа, а потом отвлечёт что-нибудь другое, пробьёт девять, закрутится привычный день, и он опомнится только к ночи и точно не выделит время для Анниных глупостей.

– Не глупостей, – явственно, знакомым прокуренным голосом прозвучало в голове.

– Ну-ну, – громко произнёс Щуман, хлопая в ладоши и крепко сжимая руки. – Не глупостей, конечно, Анна. Видите, как я скрупулёзно следую вашим советам.

Он снова подошёл к окну, упёрся лбом в стекло и закрыл глаза. Пытаясь унять раздражение, принялся думать обо всём, что шло в голову, – с единственной целью не думать вовсе.

 

Первые минуты будет сложно, не раз предупреждала Анна. Будет давить, заставлять спешить и бежать, что-то решать, делать. Не попадайтесь на крючок. Это как дайвинг: сначала нужно погрузиться, зато потом получится всплыть – спокойным и свежим.

Щуман не помнил, когда чувствовал себя спокойным и свежим одновременно. Спокойным – да, возможно; спокойным и даже довольным после недавнего годового доклада Совета. Свежим – пожалуй, после поездки в Ру́ту, где Арнольд ловко втиснул в график и озеро, и скупой горный лес, и ту ночь под холодным белёсым небом с кусками звёзд; здесь, в Йе́рлине, звёзды были едва различимы, несмотря на все усилия борцов со световым загрязнением. Не звёзды – так, мелкие точки.

…Да, в ту поездку он однозначно чувствовал себя свежее, но всё равно вымотанным до предела. Сейчас, стараниями Анны, всё стало чуть проще, чуть выносимей. Благодаря ей он впервые ощутил искреннее удовольствие от происходящего. Неожиданно. Неистребимо. Вещи, которые прежде вызывали только тоску, теперь казались почти желанными. Анна сумела повернуть всё так, что он привык даже к рутине; даже эти допросы, эти антишпионские протоколы давались куда легче. В декабре он провёл дома пять или шесть ночей – беспрецедентно. И на этой предпоследней в году неделе, почти не заглядывал в лабораторию.

– Какие прекрасные плоды даёт ваша терапия, – пробормотал Арсений, не открывая глаз.

Прохлада стекла сменилась скользким жаром. Защипало кожу. Воспоминания о лаборатории взбодрили, вновь мелькнула лукавая мысль, будто он прячет на груди амулет, дарующий силу.

Какое мальчишество… И какая огромная авантюра. Он был уверен: узнай обо всём фон Зин – и прежде, чем предавать дело огласке, он глянул бы так же разочарованно и удивлённо, как тогда. Но теперь Арсению хватало и опыта, и умения скрыть то, что он хотел скрыть. Не от Империи, естественно; скрыть что-либо от Империи было нельзя. Но от заместителя – вполне возможно.

Щуман скупо улыбнулся, вспомнив о прототипе последнего заряда. Может быть, всё получится уже к концу года – если, конечно, у него будет достаточно времени; хотя бы пару часов каждую ночь. Если ничто не будет отвлекать.

«Наведаюсь сегодня, и гори всё огнём».

Квартал выдался плодотворным, а декабрь – удивительно спокойным. Как сказал Арнольд, можно наконец подумать о том, какие закуски будут в менажнице, а не о том, как оптимизировать запуск очередного завода на востоке Руты.

Удивительно, опасно спокойный месяц. Хотя впереди ещё приём с демонстрацией, но это будет не завтра, даже не послезавтра. А до тех пор – ничего, что заострило бы на себе внимание; ничего, что выбило бы из колеи. Разве что… Разве что эта девочка.

Щуман ущипнул себя за запястье, чтобы понять, насколько сильна тревога. Спустя секунду под кожей стало горячо и больно. Немного. Совсем чуть-чуть.

Яна.

Он запрокинул голову и мрачно уставился в потолок.

С ней нужно разобраться, и поскорее. Откуда, из какой только рутинской норы она появилась? И как не вовремя. Да ещё этот ген.

Арсений втянул воздух, злясь на введённые протоколы. Он перехитрил сам себя; и Анна, и фон Зин отговаривали до последнего, но он настоял – и теперь придётся разбирать всё это. Кто вправе переписать собственные слова? Разве что канцлер. Но такой канцлер перестанет быть канцлером очень быстро.

Он коротко засмеялся, посмотрел на часы – тридцать две минуты, достаточно, дело не ждёт, – вернулся к столу и залпом ополовинил чашку.

Стукнули в дверь.

– Войдите!

– Господин Щуман, доброе утро. Как вы просили, годовая сводка по испытанию внедрённых зарядов с комментариями отдела социометрии.

– Да, да, отлично. Позовите ко мне Каминову…

Секретарь приоткрыл рот. Щуман и сам не понял, как, почему вырвалась эта фамилия.

– Я имел в виду, принесите её досье. И ещё кофе. Не сюда, в приёмную.

– Да, господин Щуман.

На столе зазвенел коммуникатор; в глаза бросились исчирканный календарь и раздёрганный ежедневник. Мгновение спустя, дублируя сигнал, замигали часы на запястье. Арсений нажал кнопку и ровно откликнулся:

– Уже иду.

Забрал у секретаря сводку по зарядам – тот предусмотрительно посторонился, давая место пройти, – и, на ходу пробегая строки, зашагал по широкому мраморному коридору. Снова мигнули часы. Щуман скользнул глазами по экрану, вспомнив, что так и не просмотрел утреннюю прессу.

– Да, Арнольд, доброе утро. Спасибо, что понаблюдали. Да. Будьте добры, проверьте сегодняшнюю периодику за меня. Я зайду чуть позже. Да. Да, разумеется, обсудим.

…Из-за неё летели все планы, весь график. Этот утренний допрос. Эти грядущие следственные мероприятия. Эта необходимость просить фон Зина об одолжениях – помочь с проверкой, организовать охрану, придержать информацию в пределах комплекса… Это её упоминание о своей учительнице, по странному стечению обстоятельств тоже Анне… Эти кошачьи, блестящие, похожие на крыжовник глаза – холодные и злые, совсем не детские, не девичьи даже. Эта фамилия, нетипичная и вызывающая для Руты – когда и где в Руте бывали камины? Эта Яна, эта Яна Андреевна…

А ведь год заканчивался так хорошо.

3

Ваше прошлое

Ваше прошлое вас больше не касается;

Ваше прошлое – как почва для анализов.

Я раскрою вас, упрямая красавица,

Ознакомившись внимательно с анамнезом.

– Что будем делать с девочкой? С той, младшей.

Полный, ухоженный мужчина в отглаженной рубашке и сером костюме-тройке размеренно барабанил пальцами по столу. Когда Щуман вошёл в кабинет, мужчина насмешливо-мрачно посмотрел на него поверх фарфоровой чашки.

– Это ведь была ваша инициатива, господин Щуман.

Арсений бросил быстрый взгляд на монитор. В электронной глубине хмурая, угрюмая Яна расхаживала из угла в угол, то и дело оборачиваясь на дверь. Чёрные прямые волосы каждый раз веером взлетали над плечами.

– Кто следил за детектором? Она лгала во время разговора?

– Ни грамма. Честный, храбрый, непреклонный и совершенно бестолковый рыцарь.

– Какие у вас метафоры, – раздражённо произнёс Щуман и, опёршись о стол, навис над собеседником. – Ваше мнение, Арнольд?

– Нет. Нет, нет и нет, – скептически протянул мужчина, вынимая из ящика небольшой бумажный пакет. – Никакой она не шпион. Простая девчонка. Но в определённом смысле она однозначно представляет для Империи интерес.

– В чём именно?

– Характер. Любопытный. Сложный. Ей семнадцать, обнулялась восемь раз. А некоторые черты переходят из модуля в модуль с завидным постоянством.

– Думаете, ген? – Арсений отступил от стола и потёр плохо выбритый подбородок. – Я ещё не изучал её биографию, но…

– Кому вы врёте? – Арнольд улыбнулся и развёл руками, как бы показывая, что сказанное – не в обиду. – Вы не тот, кто допрашивает, не ознакомившись с фактами.

Щуман с досадой дёрнул головой.

– Ладно, читал. Через строчку. Так или иначе, я тоже это заметил – имею в виду, её странный характер. Вчера я общался с её текущей матерью – ничего подобного: обыкновенная женщина, набор характеристик стандартный. Непохоже, чтобы за год она могла воспитать бунтарку.

– Вы уже и с матерью её встретиться успели? – поднял бровь Арнольд, или граф фон Зин, как его звали в стенах административного комплекса.

Арсений поморщился, словно раскусывая гнилую сливу.

– У меня были дела в Руте, а она явилась в отделение писать заявление о пропаже. Поскольку дело Каминовой на особом контроле, мне об этом сообщили. Я был недалеко от Сина́ла, так что, можно сказать, удачно сложились обстоятельства.

– Вот как. Не поздновато она спохватилось? Прошла неделя, кажется?

Говоря это, Арнольд раскрыл бумажный пакет и высыпал на стол горсть крупных черешен. Ножом, предназначенным для вскрытия писем, аккуратно вынул из ягод косточки и разрезал каждую черешину пополам.

– Она сказала, что Яна и прежде уходила из дома, иногда не появлялась день или два.

– Точно. В анамнезе указано то же самое. Думаю, в эти отлучки она и посещала чёрный рынок.

– Так или иначе, с этой стороны беспокоиться не о чём. Признаю, это была излишняя предосторожность – решить, что эта девочка шпион.

– Это была паранойя, Арсений. Будьте поспокойней. Думаю, на вашем веку Империя ещё постоит. Однако… Конечно, о том, что эта Яна – шпион из числа оппозиционеров, я бы говорить не стал. Но присмотреться к ней внимательней стоит. И даже не только из-за гена. Кто знает, сколько ещё таких девочек растёт в Руте.

– Она уже не девочка. Семнадцать.

– Семнадцать! Мы с вами в наши семнадцать думали о том, как сдать экзамены в Йе́рлинский институт права, а не о том, как продавать материалы на чёрном рынке, – ссыпая половинки черешни в кружку, покачал головой Арнольд.

Арсений обернулся к окну. Несмотря на ранний час, Йерлин кутали мягкие сумерки; шёл снег с дождём. В пелене мороси огни расплывались, размазываясь в золотые кляксы.

– Но эта история с похищением её сестры, – глядя в своё отражение, медленно произнёс он. – Мне кажется, в её обстоятельствах, на её месте…

Арнольд поджал губы и отхлебнул из чашки.

– Кстати, – нехотя добавил Щуман. – Её сестра. Надо что-то решать.

– С ней госпожа Юнгерс. Не думаю, что стоит волноваться.

– Надо полагать, о госпоже Юнгерс похлопотали вы?

– Разумеется.

– Иногда мне кажется, вы были бы куда убедительней в роли канцлера. Так что дальше? Что делать дальше?

– Вы спрашиваете так, будто здесь я решаю подобные вопросы, – с сарказмом ответил фон Зин.

– И всё-таки. Что бы вы сделали, будь вы канцлером? – в упор спросил Арсений. Граф откровенно рассмеялся:

– Вряд ли мне когда-нибудь случится занять этот пост. Слишком велика сопутствующая жертва. Но, если пофантазировать – я бы разрешил им встретиться. Но не сейчас. Не сразу.

– Почему?

– Вы согласны, что её поведение и характер следует проанализировать? Инженерам-генетикам давно пора взяться за граничный ген. Крупные вопросы позади, пришло время работать над нюансами.

– Разумеется, – сухо кивнул Щуман. – Замок смазали – и ключ ко двору явился.

– Да и вообще, – воодушевившись, продолжил фон Зин, – пора разобраться в этой ситуации с чёрным рынком в Сина́ле, с тем, что она прятала и продавала материалы. Это ведь против закона. Она, конечно, не шпион, но закон однозначно нарушала, и не раз. Если захотите, можно привлечь прессу и осветить это дело как показательное разбирательство над… да хоть над тем же диссидентом!

– Арнольд! – воскликнул Щуман. – Вы не перегибаете палку? Ей семнадцать. Какое разбирательство?!

– У закона нет возраста, – воздев палец, церемонно ответил фон Зин. – Но я не настаиваю. Это, опять же, ваше желание – приструнить инакомыслящих. Я лишь предложил идею.

– Вы хотели предложить, как поступить с Яниной сестрой, а не как расправляться с диссидентами.

Граф пожал плечами. Плотная серая ткань натянулась – пиджак был явно маловат.

– Не хотите – не надо.

– Отложим этот вопрос до собрания, – раздражённо кивнул Щуман.

– Что же касается сестёр. Хотите изучить эту Яну – доведите до предела. Внутреннее напряжение обостряет характеристики – так поиграйте с ней! Пригрозите, побалуйте, кнут и пряник – прекрасные проверенные средства. Когда соберёте достаточно статистики – пожалуйста, отдавайте ей сестру, потакайте прихотям, делайте что хотите.

– А потом?

– Господин Щуман, эта девочка вас заколдовала что ли? Вы ведь, кажется, не впервые сталкиваетесь с подобным. Не мне вам рассказывать, как поступают с отработанным материалом!

Щуман кивнул. Поддёрнул рукав, посмотрел на часы на правом запястье и щёлкнул по квадратному стеклу экрана.

– Биографию Яны Каминовой. Четыре эпизода. Самое раннее, последнее перед арестом и что-нибудь, эмоционально окрашенное ярче прочих.

Стараясь не думать о том, как Яна недоумевает, нервничает, злится, расхаживая по допросной, он поднялся в свой кабинет, устроился на диване и положил на колени планшет.

– Покажите мне ваше прошлое, госпожа Каминова, – пробормотал он, кладя под язык капсулу энергетика и откидываясь на мягкую спинку. – Покажите…

***

После того, как черноволосая девчонка смахнула со стола директрисы очки, ночная нянечка подхватила её под мышки и потащила прочь. Девчонка визжала и вырывалась; под вопли «Чертовка! На опекунство завтра же!» нянечка выбежала из кабинета с пятилетней безымянкой на руках.

Дежурная, которой сдали девочку, промучилась с ней до рассвета и в конце концов отвела в пустующую карантинную спальню. Пнула, включая, обогреватель и, отцепив безымянку от своего подола, вышла вон.

 

Это было ошибкой. Девочка не желала затихать и перебудила весь дортуар за стеной отчаянным, захлёбывающимся криком. Дежурная, ворвавшись в спальню, схватила её за плечи и затрясла, приговаривая:

– Сейчас же пойдёшь на улицу, если не прекратишь! Чего ты орёшь? Ну чего ты орёшь?!

– Отдайте! Отдайте!

Дежурная со злостью дёрнула щеколду и, спотыкаясь, выгнала безымянку на балкон. Та поскользнулась на ледяной луже, в которую вмёрз сломанный веник, растянулась на кафеле и заревела ещё громче.

– Да заткнись наконец!

– Отдайте!

Дежурная хлопнула дверью и задвинула щеколду. Крик, приглушённый двойной рамой, стих, но безымянка не собиралась сдаваться. Поднявшись, она принялась колотить по рамам и стеклу.

…После укола успокоительного девочка уснула. Глядя на съёжившуюся в кровати безымянку, директриса детприёмника бросила раздражённой, измотанной дежурной:

– Поставьте её первой в списки. Мы тут все с ней свихнёмся. Пусть заберут в семью побыстрее – если здесь никого нет на очереди, в Синале се́мьи точно найдутся.

– А что делать с её материалами?

Директриса осторожно, двумя пальцами подняла с тумбочки облупленную погремушку, побывавшую не в одних крошечных пальцах.

– И как она умудрилась не забыть это после обнуления? – удивилась дежурная.

– У некоторых детей случается. Обнуления действуют плохо. Генетика, – бросила директриса. – Посмотрите, какой у неё взгляд осмысленный. И характер вполне сформирован. У нормальных нулёвок такого не бывает, тем более у тех, кому ещё даже имени не дали. Ладно. Идите, поспите. И напишите в отдел попечения, пусть подбирают семью, срочно. Если повезёт, завтра к обеду от неё избавимся.

Дежурная кивнула. Директриса, зевнув, пробормотала:

– Хуже, если это в ней сохранится. Всю жизнь будет мучиться. Остатки прежних личностей наслаиваются, копятся, противоречат друг другу. Ничего хорошего.

***

В дверь настырно, пронзительно позвонили. Вздрогнув, Яна подхватила рюкзак и, уже не выбирая, смахнула с тумбочки всё, что там было: ручку, обгрызенный колпачок, черновики, жвачку…

Когда она подбежала к узкому голому окну, мать уже здоровалась с рейдовиками, из прихожей доносились топот и шуршание брезента. В громадных баулах рейдовиков пропадало всё: блокноты, фотографии, исписанные салфетки. Как-то Яна решила сохранить упаковку от таблеток – тёмно-зелёная прозрачная пачка переливалась на свету и приятно пахла мятой, – но во время очередного рейда изъяли и её.

– Почему? По какому праву? – резко, зло чеканила Яна, пока мать загоняла её в соседнюю комнату. После мама мелко кивала и стелилась перед рейдовиками, Ира ревела, цепляясь за её рукав, а мужчины в форме равнодушно застёгивали брезентовые сумки и уходили из квартиры, чтобы вернуться через месяц и забрать новые накопившиеся материалы.

Сидя на полу в комнате матери, Яна долго не могла унять бессильную злобу – сначала плакала, потом молча, опухшими глазами пялилась на осколки разбитой рейдовиками стеклянной кружки. Очнулась, когда мать вошла, чтобы собраться на работу: под её ботинком хрустнул самый большой осколок. «Это я, – подумала Яна. – Это все мы. Как осколки под их ботинками».

Через неделю после того случая она впервые побывала на чёрном рынке, где торговали материалами.

…Услышав шаги, направлявшиеся к её двери, Яна подбежала к подоконнику. Самое ценное уже лежало в рюкзаке; на столе, для отвода глаз, остался облупленный горшочек с алоэ, бумажки и шелуха от семечек – если рейдовики увидят, что за месяц она не обзавелась никакими материалами, это может вызвать подозрения.

Яна в последний раз оглядела свой закуток: стол, кровать, плечики со школьной формой; на полке – стопка книг с торчащими закладками. Книги почему-то не изымали – почти никакие, кроме, разве что, стихов. Но Яна и не знала, что такое стихи.

Схватившись за щеколду, она вспомнила, что под матрасом остался вчерашний рисунок Иры. Но за дверью уже звучал голос матери:

– Двое. Яне семнадцать, Ирине семь. Да, их почти одновременно ко мне приписали…

Яна выбила щеколду из паза – на пальцах остались сухие чешуйки краски, – распахнула окно и влезла на подоконник. Прыгать было невысоко, коричневые цветы под окном пружинили не хуже мата. Она прыгала в них каждый месяц уже полгода, а цветы не мялись. Что за сорт? У – упорство.

– У – упоротость, – пробормотала она и спрыгнула вниз. Набитый рюкзак крепко стукнул по спине. Покачнувшись, Яна схватилась за угол стены, подтянула лямки и помчалась к заброшенному заречному парку, за которым начинался чёрный рынок Синала.

***

– Ну? Едешь?

Она обернулась. Позади, в красном зареве, стояли старые районы Синала; в окнах горели искорки ламп. Впереди леденела чёрная река, ветер разносил по ней запахи ила, гнили и влажных камней. Где-то на горизонте мутная блестящая вода сливалась с небом.

Катер уже покачивался у причала. На нём не было огней, и понять, что он здесь, можно было только по слабому рокоту и плеску.

– Что ты сказал им обо мне?

– Что ты умеешь прятать. Выжидать. Торговаться. Им нужен человек, чтобы работать на складе вывезенных из Руты материалов. Ты подходишь отлично.

– У меня нет денег на дорогу.

– Я сказал, что ты отработаешь билет на том берегу.

Яна сжала кулак и до крови укусила костяшки.

– Я смогу вывезти сестру? Потом? Когда-нибудь?

– Может быть. Решай быстрее!

– Ты сам едешь?

– Не кричи! – Он схватил её за руку и заозирался. – Ты хоть думаешь, что будет, если нас обнаружат?!

– Ты едешь? – срывающимся голосом повторила Яна, чувствуя, как вибрирует всё внутри.

– Неделю назад уплыла другая лодка. Они не добрались до Йерлина. Может, потерпели крушение, может, их заметили на границе.

– Ты боишься?

Рокот мотора стал громче. Плеск усилился, и на корме загорелся крошечный, как светлячок сигареты, сигнальный огонь. Заскрипели сходни.

– Ты едешь, Каминова? Едешь или нет? – отчаянным шёпотом спросил он.

Яна снова растерянно оглянулась.

Вдалеке дремал молчаливый, холодный Синал. А по ту сторону чёрной воды, невидимые за туманом и расстоянием, стояли другие города, где не изымали воспоминаний и материалов, не обнуляли людей. Самым близким из них был Йерлин – столица соседней с Рутой Йерлинской Империи.

…В дремлющем, мрачном Синале спала Ирина.

Сходни, чавкая, поползли прочь от берега.

– Ну! – как сквозь вату услышала Яна. – Решай!

Она закусила губу и надавила кровившими костяшками на глаза – до боли, до цветных пятен под веками.

Огонёк на корме погас.

– Отплываем, – донеслось с палубы. – Вы садитесь?

***

Яна с криком вскочила, всё ещё слыша, как рокочет катер. Снова снилось то же. Это воспоминание приходило каждую ночь перед изъятием материалов.

– Что такое опять? – На пороге, отодвинув ширму, которая какое-то время заменяла дверь, стояла мать. На ней была водолазка с высоким воротом и старые джинсы – видимо, ещё не раздевалась после смены; мать работала дежурной в детприёмнике. – Не ори, Иру разбудишь.

Яна сглотнула и тяжело дыша, как после долгого бега, выговорила:

– Опять этот сон.

– А.

Мать подошла и неловко похлопала её по спине.

– Сходи к врачу. Пусть выпишут успокоительное.

– Нет. Некогда, мам, – пробормотала Яна, сцепляя руки, чтобы унять дрожь. В который раз спросила себя: что было бы, если бы тогда она согласилась?

В своей кровати закопошилась Ира. Мама вздохнула, оттянув горловину водолазки.

– Я её успокою. Ты иди, ложись, – глухо пробормотала Яна.

– Тебя бы кто успокоил. И образумил, – поправляя смятую простынь, ответила мать. – Утром рейд, помнишь? Не смей ничего прятать.

Яна кивнула. В голове тут же защёлкало, что можно оставить рейдовикам, а что надо спрятать сейчас же. Больше всего, конечно, дадут за дневник, за очередные три страницы.

Дождавшись, пока мать выйдет, Яна подбежала к столу и под хныканье сестры вытащила из-под учебников исписанные клочки кальки. Скатала их в шарики и уже засовывала под стельки ботинок, когда ширма снова отодвинулась. Яна вздрогнула и резким движением отправила ботинки под кровать. Мать, просунув голову в комнату, попросила:

– Сходи завтра перед школой со мной на участок. Там ночью опять собирались. Окурков полно, осколков. Надо убраться. Ты чего это сидишь там?

– Уронила… карандаш. Сейчас подниму. Я схожу завтра с тобой, конечно.

Мать, кивнув, исчезла. Яна запихнула ботинки поглубже и на цыпочках приблизилась к кровати Иры. Прошептала:

– Чего плачешь, Ириска?

Сестра всхлипнула во сне. Яна положила ладонь ей на лоб, пощупала запястья.

– Ш-ш. Ш-ш-ш…

Сон накатывал тяжёлыми, отупляющими волнами. Продолжая мурлыкать что-то успокаивающее, она подоткнула сестре одеяло и забралась в собственную постель.

4

Если вам не хочется…

Не надоело со мной возиться?

Я запрещаю прощать и верить!