Хранитель вод

Tekst
12
Recenzje
Przeczytaj fragment
Oznacz jako przeczytane
Czcionka:Mniejsze АаWiększe Aa

Charles Martin

THE WATER KEEPER

Copyright © 2020 Charles Martin

Published by arrangement with Thomas Nelson,

a division of HarperCollins Christian Publishing, Inc.

© Гришечкин В., перевод на русский язык, 2021

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

* * *

Моему брату Джонни Сарберу


Милях в трех от меня высоко поднимался столб дыма. Густой и черный, он вырывался из машинного отделения яхты, где размещались два форсированных дизеля. На фоне постепенно темнеющего неба были хорошо видны багрово-оранжевые сполохи пламени, указывавшие на то, что пожар усиливается. Скоро огонь доберется до топливных баков, и тогда красавица яхта стоимостью в несколько миллионов долларов превратится в несколько миллионов обломков, которые рано или поздно окажутся на океанском дне.

Я тронул штурвал своего двадцатичетырехфутового катера и прибавил газ. Ветер усиливался, волны подросли до двух-трех футов, и мне пришлось отрегулировать транцевые плиты[1], чтобы немного приподнять корму. Помогло. «Бостонский китобой»[2] понесся по волнам в направлении терпящей бедствие яхты. Три мили я преодолел чуть больше чем за три минуты.

Сильно кренясь на подветренный борт, двухсотдвадцатичетырехфутовая яхта «Ушел в отпуск» медленно дрейфовала по течению. В ее корме зияло больше сотни пулевых пробоин – именно по этой причине яхта потеряла ход и управление. Должно быть, одна из пуль вызвала и пожар в двигательном отсеке.

При виде многочисленных следов от пуль я понял, что Дэвид яхту догнал.

Волны с грохотом разбивались о форштевень, и морская вода потоками вливалась в двери камбуза и гостевых кают на главной палубе. По мере того как внутри корпуса скапливалась вода, корма яхты задиралась все выше, а нос, напротив, опускался. Еще немного, и она пойдет ко дну либо в результате взрыва, либо набрав в трюм слишком много океанской воды.

Я направил катер к корме яхты и пришвартовался к купальной платформе. Забросив швартовый конец на ограждение, я перепрыгнул на палубу. Там обнаружил три изорванных пулями тела. Поднявшись по винтовой лестнице на уровень выше, я обнаружил еще два трупа.

И никаких следов Дэвида.

Отворив пинком дверь кубрика, я споткнулся о еще один труп. На капитанском мостике меня едва не сбил с ног поток воды, хлещущей в разбитое лобовое стекло. По-видимому, всех, кто здесь был, давно унесло за борт, и я поднялся еще на один уровень, где размещались апартаменты владельца яхты. Здесь, на богатом ковре, лежала в неловкой позе жена Виктора. В нее выстрелили три раза: похоже, Дэвид добрался до нее раньше, чем она до него. Впрочем, пистолет в ее руке оказался полностью разряжен, следовательно, сколько-то выстрелов она сделать успела, и это было плохо.

Сняв со щита в коридоре пожарный топор, я взломал двери из гондурасского красного дерева, ведущие в личную каюту владельца. Виктор лежал, скорчившись на полу. В него тоже выстрелили три раза, а потом сломали шею. Перед смертью он как следует помучился, и это было хорошо.

Палуба у меня под ногами качнулась и накренилась сильнее. Нос продолжал погружаться – теперь яхта могла опрокинуться каждую секунду, а это означало, что у меня совсем не осталось времени, чтобы отыскать Дэвида и девушек и убраться восвояси, пока яхта не утащила нас всех на дно или пока мы не взлетели на воздух вместе с топливными баками.

Скатившись по трапу вниз, я бросился к двигательному отсеку на корме, но он оказался затоплен. Развернувшись в противоположную сторону, я двинулся мимо кают экипажа и личной молельни Виктора к шпилевому отделению.

Там я нашел Дэвида.

Сначала я его услышал и только потом увидел. Воздух вырывался из его горла с таким громким хрипом, что это привлекло мое внимание. Когда я показался из-за угла коридора, он приподнял голову и улыбнулся, но засмеяться не смог. В руке Дэвид сжимал свой верный «зиг-зауэр», но затвор пистолета замер в крайнем заднем положении. Магазин был пуст, Дэвид расстрелял все патроны до последнего.

Подхватив Дэвида под мышки, я уже хотел тащить его наверх, но он отрицательно покачал головой и взглядом показал на дверь трюма.

– Там… – прохрипел Дэвид.

Из-под двери сочилась вода – трюм был затоплен. Сдвинув щеколду, я попытался отворить дверь, но она не поддавалась: слишком велико было давление скопившейся внутри воды. Топор я бросил наверху, но в коридоре, который я только что миновал, был еще один пожарный щит. Вернувшись к нему, я снял с креплений небольшой ломик. Вернувшись к двери трюма, я просунул плоский конец лома в щель напротив замка и потянул изо всех сил, используя ноги как рычаг.

– И это все… на что ты способен? – Дэвид за моей спиной рассмеялся, потом поперхнулся и закашлялся, обдав меня брызгами крови. – Жми сильнее!

И я нажал, нажал изо всех сил. В конце концов дерево треснуло, замок сломался, и дверь распахнулась. Хлынувший из нее поток воды отшвырнул нас с Дэвидом к дальней стене и прижал, не давая пошевелиться, пока уровень воды в трюме и шпилевом отделении не сравнялся. Только тогда я услышал приглушенные толстым слоем воды женские крики.

Дэвид знаком показал мне на кислородный баллон с маской, висевший на стене за дверью. Рядом я увидел пояс со свинцовыми грузилами и мощный подводный фонарь. Быстро проверив регулятор, я продел руки в ремни, закинул баллон за спину, включил фонарь и, погрузившись в мутноватую воду, поплыл вдоль трапа, ведущего в темный трюм.

Внизу я обнаружил семь до смерти напуганных девушек, которые кое-как держались на воде в воздушном пузыре, образовавшемся под палубой погрузившегося носа яхты. С помощью уговоров и нескольких шуток насчет «Титаника» (боюсь, не слишком остроумных) мне удалось с грехом пополам их успокоить и заставить взяться за руки, образовав что-то вроде живой цепи. Когда все было готово, я снова нырнул, таща их за собой вверх по трапу, словно гирлянду сосисок. Завидев дневной свет, девушки немного приободрились и, выбравшись на поверхность, стали карабкаться выше – к верхней палубе, где был привязан «Бостонский китобой».

Все они были напуганы и тряслись от страха, к тому же на них не было почти никакой одежды. Но ее среди них не оказалось, и я снова нырнул в темный трюм. Я тщательно обыскал все его закоулки, но ее нигде не было, и я вернулся к Дэвиду, который, судя по его бескровному лицу, готов был отключиться каждую секунду.

– Дэвид! – Я схватил его за плечо и потряс. – Где она?!

Он что-то сказал, но так тихо, что я ничего не услышал.

– Где она?!

Дэвид покачал головой. Было видно, что слова даются ему тяжело.

– Ее… нет.

– Что значит – нет?

Дэвид разжал пальцы левой руки, и пустой флакончик из-под лекарств, выкатившись из его ладони, с плеском упал в воду. В глазах заблестели слезы.

– Она… – Он немного помолчал, словно ему не хотелось рассказывать, что случилось. – Привязала к ногам груз и…

В одно мгновение страшная картина встала передо мной во всех подробностях, хотя о них Дэвид не сказал ни слова. Но еще хуже была окончательность его слов. Окончательность и бесповоротность, после которых не оставалось никакой надежды.

Кое-как совладав с собой, я закинул руку Дэвида себе на плечо. Именно тогда я нащупал под его рубашкой входное отверстие от пули. Проведя ладонью по его груди, я обнаружил и выходное отверстие, которое Дэвид зажимал рукой. Перехватив мой вопросительный взгляд, он покачал головой. Впрочем, и без слов было ясно: пуля вошла в спину рядом с позвоночником и, пробив тело насквозь, вышла из груди.

Кое-как заткнув выходное отверстие его промокшей рубашкой, я сунул за ремень его разряженный «зиг» и, поминутно кашляя от дыма, который с каждой минутой все плотнее заволакивал коридор, потащил Дэвида наружу – на главную палубу. Пока я его тащил, он бросил взгляд на рукоятку своего побывавшего во многих переделках пистолета и через силу улыбнулся.

– Потом вернешь его мне, – проговорил Дэвид и сразу же закашлялся. – Если бы этот пистолет мог говорить…

Разгулявшиеся волны швыряли «Китобоя» словно поплавок. Убедившись, что все семь спасенных девушек находятся на его борту, я забросил тело Дэвида на плечи и, выбрав момент, перепрыгнул на носовую площадку катера. Не устояв на ногах, я покатился по ее обшивке и свалился на дно вместе со своим грузом. Одна из девушек отвязала швартов, и я, встав к рулю, запустил двигатель и рывком перевел регулятор на полный газ. Не успели мы пройти и полмили, как позади грохнул взрыв. Мы с Дэвидом одновременно обернулись. На том месте, где только что была яхта, вспух оранжевый огненный шар, а еще через несколько мгновений бесчисленные обломки, которые только недавно были морским судном класса люкс, словно дождь, посыпались в волнующуюся воду Атлантического океана, омывающего северо-восточное побережье Флориды.

Дэвид, лежавший возле носовой переборки в луже кровавой пены, издал удовлетворенный смешок, но тут же снова закашлялся, да так сильно, что я машинально повернул круче к берегу. Спустя всего несколько секунд я вовсе заглушил двигатель, и «Китобой», преодолев по инерции последние двадцать ярдов, ткнулся носом в песчаный берег тропического рая, который Дэвиду уже не суждено было увидеть.

 

Дышал он с огромным трудом. Ноги совершенно не слушались, так что мне оставалось только удивляться, как он до сих пор жив. Впрочем, чуть не со дня нашей первой встречи я знал, что мой друг Дэвид, или Царь Давид, крепок, как железо, и нежен, как вздох младенца. Что он немногословен и выдержан, что мужества ему не занимать и что он не боится ничего, в том числе и самой смерти. Даже сейчас он был совершенно спокоен.

А вот у меня тряслись губы, мысли путались, а язык заплетался. И все же я пытался говорить, потому что Дэвид готов был каждую минуту потерять сознание. Мне казалось, что, слушая меня, он сумеет сосредоточиться и мобилизовать последние силы.

– Эй, Дэвид! Не спи!.. Ты не должен спать, не должен отключаться. Держись, Дэвид! – Когда это не помогло, я использовал слово, которое – я был уверен – заставит его очнуться.

– Святой отец!.. – позвал я.

Когда-то, еще до того как начать работать на правительство, Дэвид действительно был священником. И даже сейчас, если уж очень его допечь, он порой говорил, что и по сей день остается священником.

Я не ошибся. Устремленный на меня взгляд Дэвида прояснился, а на лице появилось подобие улыбки.

– А я-то все гадал, когда ты наконец появишься, – проговорил он сквозь стиснутые зубы. – Пора уже и тебе что-нибудь сделать… Где, черт побери, тебя носило столько времени?

От крови его подбородок был красным и блестел. И грудь тоже. И живот.

Нет, не так все это должно было закончиться.

С трудом приподняв руку, Дэвид показал на поцарапанный, ярко-оранжевый контейнер типа «Пеликан», который был привязан к консоли управления катера. Дэвид почти никогда с ним не расставался. Он брал его с собой во все свои путешествия, поэтому оранжевый ящик проделал путь уже в несколько сотен тысяч миль. Каждый раз, когда я вспоминал своего друга, мое воображение немедленно рисовало и этот глупый «Рыжий Ап». Ни он, ни я никогда не разговаривали о нашей работе с посторонними, однако Дэвид, если у него было подходящее настроение, мог обронить несколько слов о двух вещах, которые он почитал самыми важными на свете: о хлебе и вине. И то, и другое он готов был защищать с поистине религиозным рвением, поэтому-то в его багаже и появился этот невероятно прочный водонепроницаемый ящик, который Дэвид любовно называл своим «контейнером для завтрака». Никто – ни я и никто другой – никогда не становился между ним и легким перекусом с бокалом вина, которое он предпочитал употреблять на закате. Некоторые любят отметить памятные моменты своей жизни, выкуривая сигару или сигарету. Дэвид отмечал их стаканом вина. Много лет назад он превратил подвал своего дома в самый настоящий винный погреб, куда в обязательном порядке приглашались все гости – полюбоваться на стеллажи с бутылками и продегустировать тот или иной редкий купаж. Со временем Дэвид превратился в самого настоящего винного сноба, который, поднося бокал к свету, слегка раскручивал его содержимое и глубокомысленно замечал: «Вино – это жидкие солнце и земля, заключенные в бутылке».

По моему знаку одна из девушек развязала канат и протянула оранжевый ящик мне. Когда я открыл крышку, Дэвид схватил в руку бутылку и посмотрел на меня.

Он смотрел не просто так – он молча задавал вопрос, на который мне не хотелось отвечать. В конце концов я все же покачал головой.

– Это же ты священник, а не я…

– Перестань. Сейчас не время… Да и времени почти не осталось.

– Но…

Его взгляд, казалось, прожег меня насквозь.

– Но мне… – Я все еще пытался сопротивляться.

– Сначала – хлеб. Потом вино, – с усилием произнес Дэвид.

Я отломил крошечный кусочек хлеба и пробормотал слова, которые слышал из его уст не меньше сотни раз:

– …Сие есть Тело Мое, за вы ломимое… – Я вложил кусочек хлеба ему в рот. Дэвид попытался его проглотить, но сразу закашлялся. Когда приступ прошел, я откупорил бутылку, наклонил ее и поднес к его губам.

– …Сия есть Кровь Моя… за многих изливаемая… – Он моргнул, и мой голос снова сорвался. – Сие творите в Мое воспоминание… – Я не договорил.

Еще не сделав ни глотка, Дэвид попытался что-то сказать. Теперь улыбались не только его губы, но и глаза, и я подумал – как же мне будет не хватать этой улыбки. Быть может, больше всего остального. Эта улыбка была обращена к моему сердцу, проникала в самые глубины моей души.

Вино заполнило его рот и потекло из уголков рта.

Кровь с кровью.

Последовал еще один приступ кашля. Я обнял Дэвида за плечи, не обращая внимания на раскачивающие лодку волны. Он сделал вдох. Потом еще один. Собрав остатки сил, Дэвид показал на воду за бортом.

Я все еще колебался.

Глаза Дэвида закатились, но он справился с собой и снова устремил свой взгляд на меня. Губы его дрогнули, и он назвал меня по имени, что делал только в исключительных случаях. Например, когда ему требовалось все мое внимание.

– Хорошо. Я все сделаю. – Перевалив Дэвида через планширь, я опустил его в неглубокую теплую воду. Дышал он совсем редко и неглубоко, зато хрипы его стали громче. Глаза открывались и закрывались, словно на Дэвида навалилась непреодолимая сонливость. Внезапно он схватил меня за рубашку и заставил наклониться.

– Помни… ты тот, кто ты есть… Кем был всегда.

Я по пояс зашел в прозрачную, как джин, воду. Тело Дэвида плыло по поверхности, и я лишь слегка поддерживал его руками. Девушки, собравшись группой на корме, ничего не говорили и только негромко плакали, глядя на красный след, который медленно расплывался в воде вместе с течением. Постучав меня по груди, Дэвид поднял из воды руку и показал мне сначала все пять пальцев, потом – очень быстро – убрал три. Пять и два означало семь. Затем он повторил те же движения. Снова семь. После небольшой паузы Дэвид снова показал семь, а потом – сжатый кулак, что означало ноль. Все эти таинственные на первый взгляд жесты означали цифры 77 и 70.

Я, впрочем, знал секретный ключ к этой сигнализации. Дэвид часто цитировал мне псалмы, которые знал наизусть. В псалме 77, стих 70[3], говорилось о том, как Господь «избрал Давида… и взял его от дворов овчих».

Сейчас мой друг имел в виду себя и меня. Первые годы моего ученичества. Двадцать пять лет назад, когда я был на втором курсе Академии, он вызвал меня из класса и произнес странные слова: «Расскажи мне, что тебе известно об овцах?» С тех пор мы оба проделали большой путь. За годы Дэвид стал для меня начальником, наставником, другом, учителем, авторитетом и даже в какой-то мере отцом.

С ним моя жизнь стала другой.

За свою карьеру Дэвид не раз бывал в таких местах, где малейший шум мог стоить ему жизни. Именно поэтому он и создал собственную систему сигнализации, основанную на псалмах, что, в свою очередь, снискало ему прозвище Царь Давид или Давид-псалмопевец. Главная трудность состояла в том, что каждый, кому он подавал сигнал, должен был либо ориентироваться в псалмах Давида не хуже него, либо иметь под рукой Библию.

Сейчас жизнь его понемногу покидала тело, уходя в океан. Дэвиду оставались считаные секунды, поэтому он снова привлек меня к себе и выдавил:

– Скажи, что ты знаешь… об овцах?

Так началась наша дружба. Так она должна была закончиться. Я попытался улыбнуться.

– Они все время разбредаются.

Дэвид ждал. Ждал, пока я дам ответ на его вопрос. Ответ, которому я учился много, много лет.

– Они могут потеряться.

– Почему?

– Так уж они устроены.

– Почему?

– Потому что на соседнем холме трава всегда зеленее…

– И это называется?..

– Закон Мерфи.

– Молодец.

– Овцы – легкая добыча. А лев всегда где-нибудь рядом.

Кивок.

– Они редко находят дорогу домой.

– И поэтому овцам нужен… кто?.. – подсказал он.

– Им нужен пастырь.

– Какой?

– Настоящий. Не наемник. Добрый пастырь, который не побоится оставить тепло очага и безопасность крепких стен, который не испугается дождя и бессонных ночей, чтобы… чтобы…

– Чтобы – что?

– Чтобы отыскать одну заблудившуюся овцу.

– Почему?

Слезы покатились по моим щекам.

– Потому что спасение одной овцы значит порой больше безопасности всего стада.

Это было все, что я смог сказать. Слова вдруг покинули меня.

Дэвид прижал ладонь к моей груди. Даже сейчас он учил – показывал мне, ради чего он умирает. Он пошел за одной овцой и превратил ее в семерых.

Собрав остатки сил, Дэвид снова заговорил:

– Я должен отдать тебе… – Из-под окровавленной рубашки он достал пропитавшееся кровью письмо. Этот почерк я узнал бы где угодно.

Дэвид прижал бумагу к моей груди.

– Прости ее.

– Простить? – переспросил я. Я и вправду был удивлен.

– Она любила тебя. – Кровь снова заструилась из уголка его губ. Она была темно-красной. – Любила до самого конца…

Я сжал письмо в руке. Кажется, на несколько секунд я даже перестал дышать.

– Мы все – просто слабые дети… – прохрипел он. – Слабые, несчастные и больные.

Я уставился на письмо. Безнадежность… Мои глаза снова наполнились слезами, но Дэвид поднял руку и смахнул их с моего лица. Сам он, впрочем, тоже плакал. Мы так долго искали, подошли так близко, и потерпеть неудачу в самом конце было…

Дэвид попытался улыбнуться. Он хотел сказать что-то, но говорить уже не мог. Тогда он зацепился пальцами за цепочку, висевшую у меня на шее. Под тяжестью его руки цепочка оборвалась, и крест, который Дэвид привез мне из Рима, оказался у него. Он крепко сжимал цепочку, и крест слегка покачивался над самой водой.

– Она вернулась домой. Не жалей. Не скорби. Не оплакивай…

Прошло несколько мгновений. Дэвид закрыл глаза. Он по-прежнему лежал в воде, но погрузился немного глубже. Наконец я расслышал его шепот:

– Еще одно…

Ладони, которыми я его поддерживал, были теплыми и скользкими от растворенной в воде крови. Никакого пульса я уже не чувствовал, но знал, что Дэвид жив. Я знал, чего он хочет, как знал и то, что исполнить его просьбу мне будет больно и тяжело. Не в силах выпустить из рук безвольное тело, я крепко прижал его к себе и держал так, пока жизнь по каплям покидала моего друга, и на ее место приходила тьма.

– Развей мой прах… – прошептал Дэвид мне в самое ухо. – Там, где все началось… На краю мира.

От слез у меня перед глазами все расплывалось, но я сдержал стеснившее грудь рыдание. Приподняв голову, я попытался хотя бы мысленно перенестись на шестьсот миль на юг, в то место, о котором он говорил.

– Я не могу…

По-прежнему не выпуская из пальцев цепочки, он сложил руки на груди. Его губы по-прежнему улыбались, но едва заметно, и я сделал еще одну попытку заглянуть за горизонт, но слезы мешали мне видеть ясно. В конце концов я кивнул, и в тот же момент Дэвид ослабил хватку, с какой цеплялся за эти последние, столь важные для нас обоих секунды. Теперь ему оставалось совсем чуть-чуть. Он сказал все, что хотел сказать. Его тело окончательно обмякло, и только грудь все еще вздымалась.

Наклонившись, я с трудом выдавил:

– Мне будет тебя не хватать.

Он моргнул. Видно, только на это его и хватило. Да и сам я держался из последних сил.

– Ты готов?

Движением глаз он показал, что готов, и, собрав последние крохи энергии, сосредоточил на мне свой взгляд. Но если Дэвид был готов, то я – нет. Последние слова, повествующие о его жизни, исчезали с бумаги легким чернильным облачком, и страница снова становилась белой. И все же у него достало сил, чтобы сказать:

– Не старайся взвалить на себя еще и этот груз, потому что он тебя убьет…

И я наконец решился. Поддерживая его одной рукой под шею, а другой продолжая зажимать рану на его груди, я отчетливо и громко произнес слова, которым он меня научил:

– Во имя Отца… и Сына… и…

Он еще раз моргнул, одинокая слезинка скатилась по его щеке – и я погрузил его в воду с головой.

Я продержал его под поверхностью не дольше секунды, но этого оказалось достаточно, чтобы его члены полностью обмякли. Изо рта Дэвида вырвалось несколько серебристых пузырьков, и сразу за этим вода вокруг нас снова сделалась красной.

 

Дэвид всегда был крупным мужчиной – намного крупнее меня, но, когда я поднял его на руки, тело казалось совсем легким. Можно было подумать, что покинувшая его тело душа имела собственный – и немалый – вес. Его глаза остались открытыми, но он больше не смотрел на меня. Во всяком случае, не в этом мире. И его голос, который я слышал десятки тысяч раз, больше не звучал у меня в ушах.

Я вынес его на берег, уложил на песок и только тогда обратил внимание на руки. Они были аккуратно сложены на груди, но выпрямленные пальцы говорили ясно и громко: 2 и 1. Должно быть, последние слова Дэвида были слышны и на Небесах:

«…Преклонятся пред Ним все нисходящие в персть и не могущие сохранить жизни своей»[4].

Кончено.

Я прижал его к себе и зарыдал как ребенок.

Медики, прибывшие на корабле береговой охраны, раздали девушкам одеяла, а троим даже воткнули капельницы. Капитан, хорошо знавший Дэвида, спустился на берег, чтобы помочь мне перенести тело на борт. Его помощник предложил мне отправиться вместе с телом Дэвида на их судне, пока кто-нибудь из экипажа отгонит «Китобоя» в порт, но я отказался. Мне еще нужно было отыскать тело – оно должно было быть где-то поблизости.

Я потерпел неудачу. Тело – вот все, что у меня теперь осталось.

Двигаясь по течению, я вскоре пристал к песчаной отмели. Море либо навсегда скрывает труп в пучине, либо выбрасывает на берег. Прошло несколько часов. Солнце давно опустилось за горизонт, а я, сплошь покрытый коркой из засохшей крови и морской соли, все стоял на мелководье близ берега, держа в руках письмо. Оно казалось невероятно тяжелым, и в конце концов я не выдержал и опустился на колени, так что мелкие теплые волны плескались у моих бедер. Слова на бумаге расплывались.

Мой любимый! Я знаю, что это письмо причинит тебе боль…

То и дело вытирая слезы, я до самого рассвета ходил вдоль побережья, снова и снова перечитывая письмо. И с каждым разом мне делалось все больнее. С каждым разом ее голос звучал все дальше, все слабее.

Мой любимый! Я знаю

Прилив вынес ее на берег, когда из-за горизонта показалось солнце. Я опустился на колени, прижал обмякшее бледное тело к груди и зарыдал. Громко. Зло. Безнадежно. Я прижимал к себе мертвое тело, ощущая неестественный холод тонкой, почти прозрачной кожи. Я никак не мог понять, какой мне смысл жить. Зачем? Какой будет моя жизнь теперь, когда я потерял самое главное, самое дорогое? Тщетно я целовал безмятежное лицо и холодные губы своей любимой – оживить ее я был не в силах.

Кусок веревки, привязанный к ее лодыжке, был перерезан ножом. Это значило, что где-то там, в темной и мрачной глубине, на полпути к небытию, она передумала. И пусть ее все равно не стало, мне казалось, что она продолжает говорить со мной. Продолжает искать обратный путь… Мы лежали рядом на песке, и волны накатывали на наши неподвижные тела. Щекой я прижался к ее щеке, но она оставалась холодной.

– Помнишь ночь, когда я тебя нашел? Тебя искали многие, но никто даже не подумал, что ты можешь оказаться так далеко в море. Но именно там ты была. Тебя отнесло от берега на шесть или даже на семь миль. Ты очень замерзла и дрожала от холода и страха. Но я тебя нашел. Потом у нас кончился бензин, и последнюю оставшуюся до берега милю мне пришлось пройти на веслах. Ты боялась, что я не выгребу, но я справился. Скажу больше, я готов был обогнуть на веслах всю Флориду при условии, что ты будешь со мной в лодке. На берегу я развел огонь, и ты прижалась ко мне. Я помню, как ветер холодил мое лицо, как костер грел мне ноги и как меня окутывало со всех сторон твоим запахом. В те минуты я хотел только одного: сидеть на берегу и вдыхать тебя. Я хотел бы остановить солнце. Заставить его подождать, не всходить еще несколько часов. Заставить или уговорить – мне было все равно. «Ну пожалуйста, – мысленно твердил я, – неужели ты не можешь еще немного подождать?» А потом… потом ты положила руку мне на плечо, поцеловала в щеку и прошептала: «Спасибо!»

И я ощутил на коже твое теплое дыхание.

– Я был никем. Шестнадцатилетним призраком, ходившим по школьным коридорам. Мальчишкой, чьим единственным сокровищем была глупая маленькая моторка. Ты сделала меня кем-то. Та ночь стала нашей общей тайной. С тех пор не проходило ни одного дня, чтобы мы не виделись. Каким-то образом тебе всегда удавалось отыскать меня, где бы я ни был. В наш последний учебный год ты была единственной, кто не сомневался, что я сумею побить школьный рекорд в беге на четыреста сорок ярдов. Тогда он равнялся сорока восьми секундам. Когда я пересек финишную черту, секундомер показывал сорок семь и сколько-то десятых секунды. От напряжения я еле держался на ногах, кажется, я даже упал там же, на стадионе. Этих сорока семи с небольшим секунд я совершенно не помнил. Я не помнил, как я бежал. В памяти остался только выстрел стартового пистолета и последовавшее за ним ощущение полета. Стремительного и плавного полета! Несколько сот человек на трибунах кричали и вопили во все горло, но я слышал только твой голос. «Ты сделал это!» С тех пор я слышал твой голос всегда. Постоянно. Наяву и во сне. И ничего другого мне не было нужно.

Я не знаю, как я теперь смогу покинуть этот берег. Я не знаю, как смогу уйти, уплыть, улететь отсюда. Я не знаю, кем я стал без тебя. Дэвид сказал, что я должен тебя простить, но я не могу этого сделать. Ты спросишь – почему? Потому что мне не за что тебя прощать. Абсолютно не за что. Даже за… за это. Напротив, я хочу, чтобы ты простила меня за то, что я не нашел тебя раньше. Мне действительно очень жаль. Я старался, старался изо всех сил, но зло, к сожалению, вполне реальная вещь, и иногда оно… нет, не побеждает, а просто оказывается быстрее. Я знаю, что иногда бывает трудно или невозможно услышать, что́ тебе говорят близкие люди. К сожалению, ты не сумела услышать меня, так что, прежде чем ты окончательно уйдешь, исчезнешь из этого мира, я хочу, чтобы ты узнала: я любил тебя с самого начала, с нашей самой первой встречи, и за все это время ты не сделала ничего – ровным счетом ничего, – что могло бы заставить меня любить тебя меньше.

Мое сердце ноет и болит. Очень болит. Мне кажется, что оно готово разорваться пополам, но я знаю, что оно заболит еще сильнее, когда мне придется встать и унести тебя отсюда. Но знай: куда бы я ни направился, ты всюду будешь со мной – внутри меня. Я унесу тебя с собой. И каждый раз, когда я буду купаться, плавать, пить, бродить по мелководью, управлять катером или просто стоять под дождем, ты будешь со мной. Ты будешь со мной и внутри меня, покуда существует вода.

Когда солнце поднялось достаточно высоко, я вызвал береговую охрану. Вертолет приземлился на пляже, но, когда летчики предложили забрать ее у меня, я отказался. Я сам перенес ее в железную стрекозу, сам сложил ей руки и закрыл глаза. Потом я прижал ее голову к своей груди, разжал окоченевшие пальцы и просунул руку в ее холодную ладонь.

Даже за шумом вертолетного двигателя экипаж мог слышать, как я плачу над телом любимой женщины.

1Управляемые транцевые плиты – устройство на корме моторной лодки или катера, повышающее равномерность движения при волнении и облегчающее выход на глиссирование. (Здесь и далее – прим. переводчика.)
2«Бостонский китобой» – тип скоростного морского катера производства одноименной компании.
3Нумерация русского перевода Псалтири не совпадает с нумерацией, принятой в других христианских конфессиях.
4В синодальном переводе соответствует Пс. 21:30.