Евразийская империя. История Российского государства. Эпоха цариц

Tekst
42
Recenzje
Przeczytaj fragment
Oznacz jako przeczytane
Jak czytać książkę po zakupie
Nie masz czasu na czytanie?
Posłuchaj fragmentu
Евразийская империя. История Российского государства. Эпоха цариц
Евразийская империя. История Российского государства. Эпоха цариц
− 20%
Otrzymaj 20% rabat na e-booki i audiobooki
Kup zestaw za 52,94  42,35 
Евразийская империя. История Российского государства. Эпоха цариц
Audio
Евразийская империя. История Российского государства. Эпоха цариц
Audiobook
Czyta Александр Клюквин
28,03 
Zsynchronizowane z tekstem
Szczegóły
Czcionka:Mniejsze АаWiększe Aa

Как мыши кота хоронили

Так назывался сатирический лубок, представлявший собой народную реакцию на смерть Петра Первого. Царя и раньше изображали в виде кота (со своей круглой головой, выпученными глазами и торчащими усами он действительно был похож), и по поводу его смерти «мышам», то есть подданным, горевать не приходилось.

Не до горя было и ближнему кругу императора, хотя на людях эти высокие особы, конечно, предавались буйной скорби. Адмирал-мемуарист Франц Вильбуа пишет про безутешную вдову: «Она проливала слёзы в таком количестве, что все были этим удивлены и не могли понять, как в голове одной женщины мог поместиться такой резервуар воды. Она была одной из самых усердных плакальщиц, каких только можно видеть, и многие люди ходили специально в императорский дворец в те часы, когда она была там у тела своего мужа, чтобы посмотреть, как она плачет и причитает». На самом же деле обвиненной в супружеской измене Екатерине, опальному Меншикову, да и прочим главным соратникам императора скорбеть было некогда. Эти мыши пустились в пляс, когда кот еще даже не умер. На карту был поставлен не только вопрос о том, кому достанется власть в стране, но – для большинства – и о том, уцелеют они или нет. Все со всеми враждовали, все друг друга не любили.

Великий преобразователь еще дышал, еще метался в агонии, а неподалеку, прислушиваясь к крикам умирающего, уже бились между собой две партии: одна стояла за жену, другая за внука.

На стороне императрицы в основном были неродовитые выскочки, пробившиеся наверх благодаря энергии, дарованиям и царской милости. Во-первых, конечно, Меншиков, чье влияние в последнее время, правда, сильно поколебалось – государь устал от воровства светлейшего и лишил его ряда важных должностей. Александра Даниловича ненавидели за высокомерие и нахрапистость; он должен был ощущать себя в большой опасности. Примерно в таком же положении находились его союзники, двое руководителей «грозных» ведомств: генерал-прокурор Павел Ягужинский и глава Тайной канцелярии Петр Толстой.

Им противостояли люди не менее серьезные, отпрыски древних фамилий. Во главе их стоял сенатор князь Дмитрий Голицын, человек умный, решительный и, в отличие от остальных, не просто заботившийся о личном интересе, но имевший политические убеждения (в свое время мы с ними ознакомимся). Он был силен еще и поддержкой брата, лучшего русского полководца Михаила Голицына, который в политических интригах не участвовал, но привык во всем слушаться старшего родственника. К этой же партии принадлежал знаменитый фельдмаршал Аникита Репнин, сменивший Меншикова на посту президента Военной коллегии.

Предводители остальных родов войск – командующий флотом Федор Апраксин и начальник артиллерии Яков Брюс – особенной активности не проявляли, поскольку первый был вял характером и болен, а второй мечтал лишь о том, чтоб удалиться на покой и заняться науками. Тихо себя вел и славившийся осторожностью канцлер Гаврила Головкин, дожидаясь исхода противостояния, чтобы примкнуть к победителям.

Позиция Екатерины – женщины, простолюдинки, иностранки – выглядела слабой. Хоть несколькими месяцами ранее ее и провозгласили императрицей, но в народном сознании этот новый титул ничего не значил, да и с точки зрения европейских держав царевич Петр, племянник австрийской императрицы, был несравненно легитимней.

Некоторые отечественные историки поддались искушению изобразить этот конфликт как столкновение между «старым» и «новым» – между родовитой аристократией, косными приверженцами старины, с одной стороны, и «птенцами гнезда Петрова», продолжателями его дела, с другой. Однако возвращаться к старине, отказываться от трудно доставшегося величия никто не собирался, а глава «ретроградов» Дмитрий Голицын, один из самых образованных людей эпохи, был несравненно просвещенней «прогрессивного» Меншикова.

Участники расправы над несчастным царевичем Алексеем очень боялись, что сын покойного впоследствии станет им мстить. Именно поэтому не увенчались успехом попытки Дмитрия Голицына прийти к компромиссу: провозгласить Петра императором, а Екатерину – регентшей до его совершеннолетия.

Страх – более мощный мотиватор, чем политические убеждения. В случае поражения «княжескую» партию просто отодвинули бы от власти; «екатерининской» партии неудача сулила гибель.

И тут впервые сказала свое слово гвардия. Она была гораздо малочисленней армии, повиновавшейся фельдмаршалу Репнину, зато находилась в непосредственной близости от дворца. Гвардейцы обожали щедрую на подарки Екатерину, а фактическим их командиром был генерал-аншеф и подполковник Преображенского полка (полковником считался сам государь) Иван Бутурлин, про которого ходили слухи, что он непосредственно участвовал в тайном убийстве царевича Алексея.

В ночь на 28 января, когда Петр был уже без сознания и доживал последние часы, состоялось решающее заседание, в котором вроде бы полагалось участвовать лишь первым лицам государства. Однако, когда прения зашли в тупик, в зал начали входить гвардейские офицеры, и их становилось все больше. Они напрямую не участвовали в спорах, но вели себя не сказать чтобы тихо: поддерживали сторонников Екатерины и сулились «разбить головы» тем, кто против нее. Во двор с барабанным боем вошли гвардейские роты. Когда президент Военной коллегии Репнин сердито спросил, что это значит и кто-де посмел привести сюда солдат без его приказа, Бутурлин дерзко ответил, что гвардейцы явились по воле императрицы, которой должны подчиняться все, в том числе и фельдмаршал.

После этого Репнин сразу сбавил тон и заявил, что он за самодержавную власть государыни Екатерины Алексеевны. К этому мнению немедленно присоединился канцлер Головкин, и в пятом часу утра, примерно в то самое время, когда Петр Великий испустил дух, дело было кончено. Все сенаторы и высшие сановники согласились на передачу трона императрице Екатерине I.

Несколько иностранных дипломатов сообщают одну любопытную подробность, которая выставляет эту мышиную возню над умирающим котом в еще более некрасивом свете. Похоже, что Екатерина и ее соратники не очень-то и хотели, чтобы царь назначил престолонаследника. Вряд ли это была бы Екатерина. Поэтому перед спальней поставили караул из верных солдат и никого чужого к умирающему не подпускали, с ним рядом все время была только жена. Не исключено, что Петр и успел как-то выразить свою волю, да никто об этом не узнал. Самый могущественный человек державы в последние часы своей жизни уже ничем не распоряжался.

Гвардейцы помогают принять правильное решение. И. Сакуров


Манифестом от лица Священного Синода, Высокоправительствующего Сената и генералитета народу предписывалось верно служить «всепресветлейшей, державнейшей великой государыне императрице Екатерине Алексеевне, самодержице всероссийской».

В царской фамилии обозначилась новая иерархия, наглядно продемонстрированная миру на похоронах первого российского императора.

За новой императрицей, строго по порядку, шествовали сначала ее дочери, затем дочери покойного Ивана V, за ними кузины Петра по материнской, нарышкинской линии, далее герцог Голштинский (жених Анны Петровны) и самым-самым последним оказался Петр-младший. Воцарение очень странной особы и принижение очевидного наследника с безупречной родословной выглядели скандально, но за петровскую эпоху и русские, и иностранцы привыкли, что в России постоянно происходит какая-то небывальщина, так что никто особенно не удивился.

Императрица Марта Скавронская

Таково было настоящее имя первой русской самодержицы – женщины, чья судьба похожа на волшебную сказку. В предыдущем томе было рассказано, как из служанок она сделалась сначала царской «метреской», затем законной супругой и наконец коронованной особой (на Руси такое прежде случалось лишь единожды – когда Лжедмитрий короновал Марину Мнишек).

В точности неизвестно даже, какой национальности была Марта: литовка, латышка, эстонка? Родным языком ее семьи, переселившейся в Лифляндию из Речи Посполитой, был польский. Непонятен и год ее рождения – то ли 1683, то ли 1684, то ли 1688 (с возрастом он перемещался на все более поздний срок). Очевидно, в детстве Марта была католичкой, но затем перешла в лютеранство, а оказавшись царской любовницей, сделалась православной. Ее брак с Петром, по сути дела являлся незаконным, поскольку в это время еще жил первый муж бывшей Марты, шведский солдат.

Из всех чудес петровской эпохи это, возможно, самое удивительное: нерусская, безродная «блудня» (как называли ее недруги в память о непростой юности) смогла воссесть на трон женоненавистнической, недоверчивой к иноземцам, ханжески-чопорной державы. С воцарением Марты-Екатерины Россия разом рассталась с ксенофобией, мизогинией и разучилась святошествовать.

При этом выдающейся личностью Екатерина отнюдь не являлась. Единственным ее талантом был так называемый женский ум, благодаря которому она сумела привязать к себе вспыльчивого и непоседливого Петра. Когда ему требовалось, жена была рядом; когда мешала – не докучала; исправно рожала детей; опекала кратковременных (и неопасных) любовниц; никогда не теряла бодрости и веселости; умела смягчать припадки, от которых страдал царь. Одним словом, это была образцовая «боевая подруга», чьи лучшие качества и проявились в бою, во время Прутской катастрофы 1711 года, когда Екатерина сохранила присутствие духа и поддержала запаниковавшего мужа.

Иногда Петр, кажется, спрашивал ее мнения о делах, но вряд ли так уж ценил его. В сохранившейся переписке между супругами государственные вопросы ни разу не затрагиваются. (Некоторые историки сомневаются, умела ли вообще Екатерина писать и не диктовала ли она свои послания секретарю. В любом случае, сильно грамотной она не была). Соловьев оценивает ее так: «…Знаменитая ливонская пленница принадлежала к числу тех людей, которые кажутся способными к правлению, пока не принимают правления. При Петре она светила не собственным светом, но заимствованным от великого человека, которого она была спутницею».

 

Все авторы признают, что Екатерина обладала здравым смыслом, но для управления империей одного этого качества было недостаточно.

Впрочем, наследница великого Петра сама править и не собиралась – для этого у нее имелся опытный и предприимчивый Меншиков, с которым Екатерину связывала многолетняя дружба.

Знаменитый фельдмаршал Миних, очень не любивший Александра Даниловича, в своих «Записках» лаконично сообщает: «Правительство империи в это время состояло единственно в деспотическом своеволии князя Меншикова». Но это не совсем верно.

С воцарением своей бывшей любовницы и давней покровительницы Меншиков, конечно, сильно увеличил свое влияние: вернул себе президентство в Военной коллегии, добился прекращения всех ведшихся против него следственных дел, присвоил богатые владения на Украине, однако нельзя сказать, чтобы императрица его во всем слепо слушалась. Александр Данилович поселился в Зимнем дворце и почти всякий день бывал у нее – но в дневное время, не ночью. Восстановить интимные отношения с Екатериной ему не удалось. Жизнелюбивая императрица предпочитала более молодых и веселых любовников. Сначала это был лифляндец Рейнгольд фон Левенвольде, потом поляк граф Петр Сапега. Оба красавца царице нудными государственными заботами не докучали.


Екатерина Первая. Ж.-М. Наттье


Первая Екатерина уступала второй, Великой, по всем статьям, кроме одной: она умела проводить различие между умными мужчинами и красивыми мужчинами. Первых она использовала для государственных нужд, вторых – исключительно для личных, и две эти категории не смешивала.

Поэтому влияние Александра Даниловича на Екатерину Алексеевну получилось ограниченным. Не всем властолюбивым планам Меншикова суждено было осуществиться; его незаурядная энергия тратилась в основном на сохранение и укрепление своего положения.

Интриги и закулисные комбинации, которыми так богата история «нервного времени» не заслуживали бы подробного описания, если бы в этой несимпатичной возне не проступали черты новых координат, в которых отныне будет существовать российская политическая элита. Если так можно выразиться, постпетровские вельможи задали алгоритм, которому будут следовать околовластные группировки и последующих эпох. Управление страной станет задачей второстепенной и менее важной, чем сохранение собственного влияния; приоритетом будут не национальные, а личные интересы; обычной тактикой – кратковременные конъюнктурные коалиции, переходы из лагеря в лагерь, подкупы, предательства, провокации.

При сильном правителе Петре сановники подсиживали друг друга из карьерных или корыстных соображений, не в погоне за властью. Но начиная с 1725 года ставки повысились, и государственные мужи очень быстро освоились в лабиринте пресловутых «коридоров власти».

Конечно, интриги процветали и в Московском царстве, но не в таком масштабе, не с таким размахом и не с таким бесстыдством. Впрочем, может быть, мы просто меньше знаем о боярских и дьяческих хитроумиях из-за скудости письменных источников. Теперь-то в свидетелях и комментаторах нехватки не было. Составляли отчеты хорошо осведомленные дипломаты, писали мемуары понаехавшие отовсюду иностранцы, да и русские авторы восемнадцатого века стали гораздо более «писучими», чем их предки.


Сразу же после победы у Меншикова произошла серьезная стычка с генерал-прокурором Павлом Ягужинским, тоже претендовавшим на первенство. Это был человек не менее активный и честолюбивый, чем светлейший, но несдержанный и во гневе буйный. Очень скоро, в конце марта того же 1725 года, князь спровоцировал соперника на публичный скандал: разъяренный Ягужинский закатил сцену во время службы в Петропавловском соборе. Императрица, очень заботившаяся о солидности своего несолидного царствования, ужасно рассердилась, и положение Павла Ивановича пошатнулось.

Зато в столицу вернулся давний враг Меншикова бывший вице-канцлер Петр Шафиров, которого соперники двумя годами ранее скомпрометировали точно по такому же рецепту, что теперь Меншиков Ягужинского. Вновь избавиться от хитрого, изобретательного Шафирова, возглавившего Коммерц-коллегию, у Меншикова, тратившего на это немало усилий, никак не получалось.

В обстановке такой непрекращающейся «подковерной борьбы» прошел целый год, после чего в феврале 1726 года возник новый орган высшей власти – Верховный Тайный Совет, поставленный над Сенатом и включивший в себя наиболее влиятельных его членов. В Совет вошли шесть человек: Меншиков, генерал-адмирал Апраксин, канцлер Головкин, начальник Тайной канцелярии Толстой, вице-канцлер Остерман и князь Дмитрий Голицын, никакого важного поста не занимавший.

Со стороны могло показаться, что тем самым власть Меншикова сокращалась и ограничивалась, однако современный историк Е. Анисимов, изучивший все маневры светлейшего накануне создания Совета, убедительно доказал, что этот орган был создан самим Меншиковым в результате переговоров со всеми важными особами государства. Это был весьма ловкий аппаратный ход, благодаря которому Александр Данилович, во-первых, вывел за скобки Ягужинского с Шафировым; во-вторых, погасил враждебность главы «аристократической партии» князя Д. Голицына; в-третьих, обеспечил себе твердое большинство в правительстве благодаря поддержке Толстого и Апраксина при неизменно покладистом Головкине и тишайшем Остермане.

О незаменимом и непотопляемом бароне Остермане, истинном гении политического хитроумия, нужно сказать отдельно, поскольку с ним мы будем неразлучны на протяжении всего «нервного времени».

Напомню, что Андрей Иванович выдвинулся за несколько лет перед этим, блестяще проведя исторические переговоры с шведами о мире и впечатлив Петра своими проницательными реляциями, которые скромно называл «партикулярными малоумными мнениями». Подчеркнутая скромность была главным остермановским тактическим приемом, к которому присоединялась сугубая осторожность. Он всегда примыкал к выигрывающей фракции, оказывал ей разные дельные услуги и не требовал за них награды. Все ценили его за ум и трудолюбие, все его использовали, и никто не считал соперником, никто не опасался. Так он и поднимался со ступеньки на ступеньку, пока не оказался в составе Верховного Тайного Совета, бесконфликтно и мирно обойдя многих куда более могущественных особ.

Согласно указу, Совет учреждался «при боку» Екатерины, дабы «учинить облегчение» царице «в тяжком бремени правительства». Все новые законы и решения отныне должны были проходить через это учреждение. Более того, императрица объявляла, что не будет принимать никаких докладов («партикулярных доношений»), если их предварительно не рассмотрели в Совете.

Это выглядит, как ограничение монархии и чуть ли не конец самодержавия, но такое впечатление ошибочно. Ограничение монархии – это когда носителя высшей власти лишают части полномочий против его воли, здесь же произошло нечто противоположное: императрица сама не хотела заниматься скучным и мудреным делом управления. Указ не лукавил, речь действительно шла об «облегчении». Верховный Тайный Совет вовсе не покушался на права Екатерины, а был чем-то вроде инвалидного кресла-каталки для государыни, не способной и не желающей править самостоятельно.


Андрей Иванович Остерман. Неизвестный художник. XVIII в.


С точки же зрения интересов Меншикова, в новом качестве он избавлялся от контроля прежнего высшего органа, Сената, и получал максимальную свободу действий.

На протяжении своего недолгого царствования Екатерина I с воодушевлением отдавала лишь те распоряжения, которые отвечали ее жизнерадостному нраву. Например, отбыв положенный срок траура и опустошив вышеупомянутые «резервуары слез», она сразу же, безо всякого интервала, перешла к озорному веселью. Первого апреля 1725 года царица велела бить в набат, как будто в городе пожар, и очень радовалась поднявшейся в столице панике. Кажется, это первое в отечественной истории празднование Дня Дураков.

Во дворце что ни день пировали и плясали, устраивали состязания, кто больше выпьет – к такого рода забавам Екатерина приохотилась еще при муже.

Князь Щербатов вздыхает: «Краткое царствование сей императрицы впрочем больших перемен не могло учинить, окроме что вывоз разных драгоценных уборов и вин весьма умножился, и сластолюбие сие во все степени людей проникло, умножило нужды, а умножа нужды, умножило искание способов без разбору, дабы оные наполнить». Веселились, правда, не так буйно и зло, как во времена Всешутейшего Собора, без глумлений и истязаний. Государыня была женщиной доброй.

Верховный Тайный Совет тем временем должен был заниматься государственными делами.

Более подробно о внутренней политике «нервного времени» мы поговорим в следующем разделе, пока же изложу лишь самую ее суть.

Главной проблемой были финансы. Долгая война и череда петровских мегапроектов вроде строительства новой столицы или создания канальной системы вконец разорили и без того бедную страну. Народ обнищал, недоимки по податям копились долгие годы. Поэтому насущнейшая забота всех правительств первого постпетровского периода – уменьшить расходы и восстановить платежеспособность населения.

Ничего особенно выдающегося в этом смысле меншиковское правление не совершило: сократили число чиновников (которых и так не хватало), немного скостили подушную подать, да вывели солдат на постой из деревень в города, чтоб облегчить жизнь крестьянам. Из великих замыслов свежеусопшего императора был осуществлен лишь один, наименее затратный: наконец открыли Академию наук, обещанную Петром, однако очень скромно, без размаха.

Фактического правителя Меншикова собственные интересы волновали больше государственных. Александр Данилович все время пытался упрочить свое положение. Бывший пирожник уже именовался дважды князем, герцогом, графом, но теперь у него возник дерзкий замысел стать «потентатом», то есть венценосной особой, что подняло бы его над всеми прочими вельможами.

У границ империи находилось маленькое государство Курляндия, формально вассал Польши, а фактически подконтрольное России. Курляндский престол можно было считать вакантным. Герцогиня Анна, дочь царя Иоанна VI, устала вдовствовать и хотела выйти замуж. Немедленно объявился претендент, блистательный Мориц Саксонский, бастард польского короля-курфюрста Августа Сильного. Анне Иоанновне жених очень понравился, но в Санкт-Петербурге затревожились: Курляндия могла выйти из зоны российского влияния. Урегулировать проблему вызвался Меншиков.

Он действовал со своим обычным нахрапом. Примчался в Митаву, всех там запугал, пригрозил местному дворянству ввести 20 тысяч солдат, Анне же сделал предложение, от которого она побоялась отказаться: сделать герцогом его, Александра Даниловича. «Ее высочество, выслушав, рассудила всё то свое намерение [выйти за Морица Саксонского] оставить и наивяще желает, дабы в Курляндии герцогом быть мне», – бодро доложил светлейший в Петербург. Там все пришли в волнение, предвидя большие дипломатические осложнения с Пруссией и Речью Посполитой.

Узнав о том, что идея Меншикова была его собственной инициативой, курляндцы и Анна от своих обещаний отказались, на родине Александр Данилович поддержки тоже не получил, и вся его авантюра расстроилась. Единственным ее результатом было то, что герцогиня осталась вовсе без женихов (что, как мы скоро увидим, пошло ей только на пользу).

Неугомонный Меншиков тут же разработал новую комбинацию, которая выглядела еще честолюбивее. Он тревожился за свое будущее.

Екатерина Алексеевна, не отличавшаяся крепким здоровьем, вела разгульную жизнь и могла долго не прожить. Светлейший решил подстраховаться. Каким бы приниженным ни выглядел статус царевича Петра в династической иерархии, всем было очевидно, что по смерти императрицы его партия вновь поднимет голову и позиции ее будут очень сильны. Поэтому Меншиков решил заранее договориться с Дмитрием Голицыным, главой «аристократической» фракции. Условия были такие: Александр Данилович уговорит Екатерину назначить мальчика наследником, а за это Петр женится на дочери светлейшего.


Претендент, которому трудно отказать. И. Сакуров


Дело устроилось быстро и, главное, вовремя. В апреле 1727 года императрица в очередной раз слегла и уже не поднялась. Ее свело в могилу воспаление легких, но Меншиков успел подсунуть умирающей соответствующее завещание, а с одиннадцатилетнего Петра, кроме обязательства жениться на шестнадцатилетней Марии Александровне, была еще взята клятва не мстить погубителям его отца.

 

Переметнувшись в лагерь сторонников Петра, светлейший разрывал отношения с половиной Тайного Верховного Совета и, чтобы нейтрализовать их противодействие, должен был с ними расправиться.

Главным соперником Меншикова последние два года был гольштейн-готторпский герцог Карл-Фридрих. Этот молодой человек, племянник Карла XII, считался претендентом на шведский престол, а женившись на старшей дочери Петра I, кажется, стал подумывать и о том, чтобы прибрать к рукам великую северную империю. Как зять царицы, он занимал первое место в Совете. Меншиков все время интриговал против принца, но, пока жила Екатерина, поделать с ним ничего не мог.

Назначение наследником Петра Алексеевича не могло понравиться Карлу-Фридриху, однако светлейший боялся не легкомысленного голштинца, а графа Петра Толстого. Это был человек действительно опасный и твердо знавший, что уж кого-кого, но его новый царь не простит. В таком же положении находились другие активные участники расправы над царевичем Алексеем: генерал-полицмейстер Девиер, бывший обер-прокурор Скорняков-Писарев и уже знакомый нам генерал Бутурлин – тот самый, чья решительность недавно определила исход спора о наследии Петра Великого.

Эти серьезные люди составили заговор против Меншикова, но тот нанес упреждающий удар. Всех арестовали, молниеносно предали суду, причем графа Девиера, с которым они были женаты на сестрах, светлейший подверг пытке. Уже через несколько дней императрице, прямо в день ее смерти, подсунули на подпись суровый приговор: противники Меншикова отправились в ссылку.

Александр Данилович блестяще преодолел все препятствия, уничтожил своих врагов и обеспечил себе положение полновластного регента-правителя при малолетнем монархе.

To koniec darmowego fragmentu. Czy chcesz czytać dalej?