Przejdź do audiobooka
Между самим Богдановым и его «я» существовала самая тесная связь. Если удалить «я», говорил он, то и Богданов должен был оказаться в покойницкой. Вместе с тем иногда и на короткое время «я» могло покидать Богданова. Этими моментами пользовались чужие «я», прибывавшие немедленно. Таких «я» существовало очень много, имелись они также и у животных. Чтобы избавиться от чужого «я», нужно было сильно кашлянуть.
Кроме «я» в бреде больного фигурировала ещё и «хозяйка». О ней он рассказывал меньше и ещё более противоречиво. Впервые он увидел её в больнице во время первого приступа психоза. Там ему делали что-то вроде операции: «будто клещами ухватили за лёгкие». «Хозяйку» он увидел на дереве в виде ангорской кошечки с человеческой головой. Она и производила ему операцию, вытягивала ему жилы. «Хозяек» существовало две, чёрненькая и беленькая. Иногда больной говорил, что «хозяйка» может распоряжаться даже самим «я»: «Хозяйка над всем, возможно, выше Бога…»
При знакомстве с бредом больного не трудно догадаться о том, что «я» Богданова – это, прежде всего, его совесть, которая как бы приобретала самостоятельное существование. Но это не только совесть, обличающая и карающая больного. От присутствия «я» в теле Богданова зависела сама его жизнь. Следовательно, «я» – это как бы его душа: именно таким находим мы представление о душе в религиозных воззрениях самых различных народов. И, наконец, «я» Богданова – это даже больше чем душа. Ведь его «я» обладает всеведением и всемогуществом: от всезнающего «я» научился Богданов понимать язык животных; оно же безраздельно управляет всем его поведением. Словом, «я» оказывается чем-то вроде собственного бога Богданова. Но это не единственный бог, которому подчиняется больной: власть над ним с «я» разделяет ещё «хозяйка». «Хозяйка», она же кошечка – это какое-то всемогущее начало женского рода, чёрное и белое, то есть доброе и злое. Эта кошечка, вытягивающая из Богданова жилы, имеет явное отношение к его жене, сыгравшей такую роковую роль в его жизни.
Изучение бреда, наблюдавшегося у Богданова, представляет значительный интерес. Оно показывает, что представление об особых существах, обладающих властью над человеком, – эти личные боги Богданова – родилось из чувства страха, бессилия, беспомощности, подобно тому, как возникли боги и в истории всего человечества.
Психоз Богданова был своеобразным и сложным не только по своим проявлениям: в его происхождении участвовало несколько причин. Наряду с алкоголизмом у него был установлен скрытый сифилис, которым он заразился, видимо, от своей жены. Хроническое алкогольное отравление повреждённого и ослабленного мозга привело к тому, что сознание Богданова как бы распалось на ряд самостоятельных частей (сам Богданов, «я», кошечка-«хозяйка»…). Этому способствовало ещё одно обстоятельство: вследствие раздражения низких отделов головного мозга у больного появились подражательные, автоматические движения. Для сознания Богданова они были чужими, насильственными: они ещё больше должны были усилить чувство беспомощности, ощущение зависимости от чужой воли.
Таким образом, весь бред Богданова оказывается попыткой разобраться в новых нахлынувших на него ощущениях и переживаниях. Ещё старый психиатр Гризингер говорил, что «при душевных заболеваниях бывают случаи, когда телесное общее чувство быстро и значительно меняется: этим изменяется чувственная основа старого «я», тогда наступает разрыв со старой личностью».
Последняя из больных, о которых нужно рассказать, также находилась в клинике акад. Павлова в 1934 г. Кавашевой было 48 лет. Это была чрезвычайно истощённая женщина с бледным, до зелёного цвета, лицом. По профессии она была портнихой. В двадцатисемилетнем возрасте она вышла замуж, но прожила с мужем всего восемь лет и разошлась с ним из-за его измены. Тем не менее с мужем у неё продолжали сохраняться не только хорошие отношения, но даже и половая близость. Эти переживания не прошли для больной даром. Раньше она была спокойным, общительным человеком; после развода она стала очень раздражительной, у неё появилась подозрительность. Она стала заявлять, что её «колдуют»: в этом она обвиняла новую жену своего бывшего мужа, а также Виктора, мужа своей племянницы. Они напускали на неё слабость, сонливость. Виктор насыпал в уборной песочек, а неё появлялась боль в половых органах. Ей специально посылали эротические сновидения: во сне мужчины дразнили и возбуждали её…
Больная решила искать помощи и обратилась к «оккультисту» по имени Осип Осипович, а также к какой-то бабке Агафье. О том, что она узнала от бабки, больная не рассказывала, заявляя, что это тайна. Оккультист же научил её защищаться посредством магии. Он дал ей куколку из белого воска и вилку. Она протыкала куколку вилкой или перебрасывала через неё сожжённые записки с особыми заклинаниями. В Средние века такие способы магической расправы были в большом ходу. Для того чтобы кому-нибудь навредить, вызвать у кого-нибудь болезнь, брали его изображение – куклу, его изображавшую, – и наносили её повреждения. В этом проявлялась одна из характерных особенностей первобытного мышления: различным частям человеческого тела (волосы, пот, ногти, кровь…), а также изображению, тени приписывалась особая таинственная связь с тем человеком, кому они принадлежали. Из этого первобытного представления можно вывести большую часть колдовских процедур. Кавашева жила не в Средние века, а в 1934 г. в Ленинграде. Следовательно, и в её магических приёмах мы видим снова любопытное воскрешение старых, первобытных воззрений.
Все приведенные нами случаи служат достаточно яркими примерами архаического бреда, но все они остаются редкими исключениями чисто болезненного порядка. Интерес же, ими представляемый, заключается, как мы говорили, в том, что когда-то подобных воззрений придерживалось всё человечество.
В самом деле, психиатрические заболевания были известны ещё в глубокой древности. Об этом свидетельствуют все литературные памятники старины, сохранившиеся до нашего времени. Знакомство с жизнью и бытом дикарей в различных частях Света показало даже, что психические расстройства у дикарей развиваются как будто даже чаще, чем у народов высокой современной культуры. Правда, среди причин, вызывающих душевные заболевания, у примитивных народов значительно большую роль играют чувства. Психика их менее устойчива: чувства, эмоции имеют над ними б; льшую власть. Поэтому сильный испуг, страх, горе, тоска и другие душевные волнения и потрясения оказываются часто непосильными, приводят к психозу.
Но различие имеется не только в причинах психических нарушений. По-иному выглядят и их проявления. По наблюдениям, собранным в разных концах Земного шара, получены одни и те же данные. У отсталых племён нашего Севера сказанное относится к прошлому времени, у негров Центральной Африки и у жителей Полинезии психозы протекают почти всегда с картиной «одержимости». Больные ощущают вселившихся в них духов, говорят от их имени и ведут себя соответственным образом. Незадолго до Великой Отечественной войны была опубликована интересная работа одного французского психиатра, описывавшего психозы у стрелков цветных войск французской армии. Сенегальцы, которых он наблюдал, чувствовали себя одержимыми, заколдованными, рассказывали о вселившихся злых духах. В этом нет ничего удивительного: иначе и быть не может. В переживаниях душевнобольных, в тех объяснениях, которые они дают своей болезни, неизбежно отражаются взгляды соплеменников, взгляды данной эпохи. Потому-то и случаи, описанные в начале этого очерка, названы бредом примитивным или архаическим, так как то, что они выпадают из воззрений современной им среды, свидетельствует об известном упрощении в психике больных.
Бред одержимости дикарей, наоборот, вполне соответствует взглядам их окружения. Мы говорили уже, что для дикаря весь мир выглядит иначе, чем для нас. Вся природа представляется ему одухотворённой, населённой бесчисленными духами. За всеми природными явлениями, причины которых он не понимает, примитивный человек видит действия невидимых живых существ. Посредством тех же духов объясняет человек и ряд проявлений своей собственной природы: сон, смерть, безумие. Он считает, что его собственный дух покидает его тело: временно – при наступлении сна и окончательно – в момент смерти. Безумие, психическое расстройство дикарь может объяснить только одним способом, а именно, что телом овладевает какой-то чужой дух. Таких воззрений придерживаются современные нам примитивные люди. Это же объяснение давали психическим расстройствам наши предки на протяжении многих тысячелетий. С течением времени менялось лишь отношение к вселившимся духам, а вместе с тем – и к лицам, ими одержимыми. У многих отсталых племён и сейчас душевнобольные окружаются благоговейным почётом, их боятся и стараются умилостивить могущественного духа, который овладел телом больного. Ряд данных свидетельствует о том, что так обстояло дело в древности и у наших далёких предков. До нас дошло латинское название болезни эпилепсии: благодаря её судорожным припадкам и приступам временного психического расстройства она должна была производить особое впечатление на первобытное сознание. Эпилепсию называли «священной болезнью».
Богданов в своих бредовых воззрениях близок к самому древнему дикарскому анимистическому взгляду на психическое расстройство: и «я», и «хозяйка» представляются ему высшими существами, добрыми и злыми одновременно, которым он беспрекословно подчиняется.
В дальнейшей истории человечества причиной безумия стали считаться бесы, то есть злые духи: об изгнании бесов из одержимых говорится в священной книге христианства – в Евангелии. В нём повествуется о том, как изгнанные бесы вселились в стадо свиней, которые бросились в озеро и потонули. Особенно широко распространилось объяснение психозов одержимостью в Средние века. Хотя ещё при императоре Карле Великом было издано запрещение сжигать ведьм, и хотя отдельные врачи уже в то время понимали, что «одержимые» на самом деле – больные люди, костёр несколько столетий оставался главным средством борьбы с душевными болезнями. Те из несчастных, которым удавалось избежать сожжения, «изолировались» в специальных ящиках, которые устраивались для них в городских стенах.
Особенно страшные страницы в истории психиатрии связаны со временем инквизиции, как назывался особый духовный суд католической церкви для розыска и искоренения еретиков. Жестокость инквизиции (в одной Испании было сожжено живьём за 520 лет 32 тысячи человек) повела к широкому расцвету как раз того, с чем инквизиция стремилась бороться. Средние века стали эпохой развития психических эпидемий бесноватости.
Нам трудно даже сейчас представить настроения людей Средневековья. Это было время, когда чувства играли гораздо б; льшую роль в жизни и поведении человечества, чем теперь. Постоянные войны, ужасные эпидемии чумы и других болезней, опустошавшие целые страны, мрачный религиозный фанатизм вместе с глубокой невежественностью вели к тому, что люди были особенно впечатлительным, особенно внушаемы. На этой почве и возникали эпидемии бесноватости, которые сейчас назвали бы массовой истерией. Бывало, почти всё население больших деревень, районов, областей оказывалось охваченным одинаковой картиной помешательства. Люди плясали, корчились в судорогах, выкрикивали хулу на бога, восхваляли дьявола. Как и бывает при истерии, более подверженными безумию оказывались женщины. Повальные эпидемии одержимости нечистой силой развивались, например, в женских монастырях.
Учёные монахи в книгах вроде «Молота ведьм» (1487 г.) весьма обстоятельно описывали те факты, в которых проявляются сношения с дьяволом. Инкуб, то есть демон, являющийся в ночных кошмарах и вступающий в половую связь с ведьмами, мог принимать облик красивого юноши. Дьявола можно было вызвать особыми заклинаниями. Прибегнув к специальным снадобьям, ведьма могла обратиться в кошку или на помеле вылететь в трубу. Благодаря своей близости к дьяволу ведьма обладала возможностью причинить неисчислимые бедствия: она могла наслать засуху, падёж скота, вызвать любую болезнь у человека или даже его смерть. Для этого ведьмы и колдуны прибегали к магическим процедурам вроде той, которую проделывала Кавашева: протыкали куклу, готовили особые зелья с кровью, потом человека и т. д.
Неудивительно, что, подвергая своих жертв жестким пыткам, инквизиторы добивались от истерических больных, вообще внушаемых и склонных к фантазии, любых «чистосердечных признаний». Плохо кончали в те времена отдельные лица, которые поднимали свой голос против инквизиции и указывали на то, что несчастные ведьмы – просто больные люди.
Постепенно, однако, эти гуманные представления стали распространяться всё больше и больше. Хотя ещё в XIX веке бывали отдельные случаи сожжения ведьм, но уже с XVII столетия появились первые специальные учреждения, куда помещали душевнобольных. Это были скорее тюрьмы, а не больницы. Голые, в цепях, на соломе, содержались несчастные в помещениях, куда обслуживающий персонал мог входить, только придерживая губку, намоченную уксусом, под носом. Для усмирения служили такие средства, как ошейник, плети, голод; ни о каком лечении не было речи. Наконец, уже с конца XVIII века отношения к больным стало меняться. Стали понемногу отказываться от цепей. В историю психиатрии вошло имя Пинеля, который во время Французской революции первый, несмотря на сопротивление властей, решился снять с безумцев оковы. Освобождение душевнобольных от цепей повлекло за собой изменения в их поведении: они стали спокойнее, уход за ними стал легче.
Появилось стремление лечить больных. Но неправильные, «идеалистические» представления о причинах болезней приводили и к своеобразным способам воздействия на болезнь. Хотя и прекратились попытки изгнания дьявола, но причиной болезни врачи XVIII–XIX веков продолжали считать душу больного. Душа – это греховное «я» – расшатывало тело. Повинна была злая воля человека: в лучшем случае болезнь была пагубным заблуждением. Чтобы образумить заблуждающегося применялись различные средства вроде специальных инсценировок, где фигурировали судьи, палачи, ангелы. Больному, утверждавшему, что у него в животе «лягушка», давали рвотное, а затем в рвотную массу подбрасывали живую лягушку. Чтобы смирить злую волю и чтобы больной стал доступным увещеваниям, применялись различные смирительные приспособления. Это был, например, особый стул, к которому больной крепко привязывался ремнями, а голова его удерживалась специальной деревянной колодкой. Были изобретены различные вращательные машины, в которых обыкновенный здоровый человек мог выдержать, не теряя сознания, не более двух минут.
Было сконструировано громадное полое колесо, наподобие тех, которые устанавливаются в беличьих клетках. Оно приводилось во вращательное движение. Чтобы не оказаться вниз головой, больной должен был в нём непрерывно двигаться. Это колесо, применявшееся до 1850 г., вынуждало будто бы больных сосредотачиваться. Или, например, больных неожиданно сбрасывали в холодную воду, обличали из пожарной кишки и т. д. Проводилось и «лечение», в нашем смысле слова, но приёмы его отличались исключительной жестокостью. В качестве «лечебных средств» применялись нарывные пластыри, калёное железо, дача рвотных и слабительных лекарств. Вот описание энергичного лечения, назначенного при приёме вновь поступающему больному: «Больного сажают на смирительный стул, привязывают, делают кровопускание, ставят 10–12 пиявок на голову, обкладывают тело ледяными полотенцами, льют на голову 50 вёдер холодной воды, дают хороший приём слабительной соли».
Исходя их того же неправильного представления о злой воле больных, к ним применялась целая система наказаний.
Очень постепенно, встречая упорное сопротивление со стороны людей, продолжавших мыслить идеалистически, пробивала себе признание мысль о том, что психоз имеет мозговое происхождение, что в основе его лежит болезнь мозга. Параллельно с этим шло изменение в способах подхода к больным. Всё большее число приверженцев стала находить себе система «нестеснения». Психиатры стали отказываться от любых форм связывания больных; в некоторых больницах больные стали содержаться при режиме «открытых дверей»: отделения перестали запираться на замок, больные получили право выходить по своему желанию. Это гуманное направление в психиатрии нашло всеобщее признание совсем недавно, в конце XIX – начале XX веков. Злые духи, как причина психоза, для него уже не существовали.
И тем не менее, новая психиатрия в вопросах как понимания, так и лечения психозов оставалась почти беспомощной. Основой психиатрии служила психология, наука древняя, но чрезвычайно оторванная от жизни. Психологические представления, построенные на самонаблюдении, не могли объяснить закономерностей ни здоровой, ни больной психической деятельности. Психолог говорил о восприятиях, о мышлении, об эмоциях, о воле. Все эти психологические процессы, на которые дробилась душевная деятельность, у больного оказывались иными, изменёнными. Но каково было отношение всех психических процессов к мозгу, какие нарушения в мозгу приводили к их изменению – на эти вопросы психолог ответа дать не мог и ограничивался многословными мудрствованиями. А как лечить болезнь, не зная, в чём она заключается? Психиатр в это время почти и не лечил: он ограничивался наблюдением, описанием, созданием классификаций психозов на основании внешних признаков. Это был почти тупик, в который зашла наука. Уже в начале XX века эмпирически, на ощупь стали возникать неожиданные активные методы лечения вроде прививок малярии, инсулинового шока, искусственных судорожных припадков. О них придётся ещё сказать ниже.
И вот в это время в психиатрию пришёл И.П. Павлов. Он работал не в клинике, а в физиологической лаборатории, на собаках. В лаборатории создавалось новое грандиозное учение о высшей нервной деятельности. Не желаниями, не чувствами объяснял И.П. Павлов поведение собак, но реальными физиологическими процессами, происходившими в их головном мозгу. Поначалу психиатрия была для И.П. Павлова лишь «пособницей физиологии больших полушарий». Он искал в ней необычайных опытов, «поставленных природой и жизнью», которые помогли бы ему лучше уяснить себе некоторые закономерности нервной деятельности.
Но союз собачьей лаборатории с человеческой клиникой, который самому И.П. Павлову представлялся «исключительным», принёс психиатрии громадную пользу. Целый ряд симптомов, как бред, галлюцинации, навязчивые страхи, истерические припадки, кататоническое оцепенение, которые для наших предков объяснялись очень просто – вмешательством духов, а для психиатрии начала XX века оставались совершенно непонятными, получили научное материалистическое объяснение. И.П. Павлов не упрощал вопросов, которые перед ним ставила психиатрическая клиника. Он сам постоянно подчёркивал различия, существующие между нервной деятельностью собаки и человека. Он говорил, что перед болезнью он стоит как перед огромным целым, которого он не понимает.
И.П. Павлов установил некоторые основные физиологические закономерности, лежащие в основе тех или других болезненных симптомов. Это был удар по «психологической словесности», но это был и удар по всем остаткам идеалистических направлений в психиатрии, которые стремились «отделить грешное тело от высокой души» (И.П. Павлов).
Одна фотографическая карточка хранится у меня более пятнадцати лет. С неё неуверенно глядит юный безусый студент в новенькой университетской форме. На обороте карточки есть надпись, почерк её неровен и неустойчив: «Милому и дорогому врачу, который сделал всё, что мог, для меня» и подпись…
Я помню, как он в последний раз заглянул в мой кабинет во время приёма, оставил карточку и сейчас же ушёл. Часа через полтора меня позвали к телефону: звонила его жена. Она сообщила, что муж её повесился на решётке ограды Новодевичьего кладбища.
Я вовсе не уверен в том, что действительно сделал для него всё, что мог. И вместе с тем я не испытывал того, что можно было бы назвать угрызениями совести, когда вспоминая когда-нибудь о нём. Его самоубийство оказалось почти неизбежным, почти естественным завершением всей его неудачной жизни.
Таким, как он выглядит на карточке, он был лет за десять-двенадцать до нашей встречи.
В университете он не остался. Во время Первой империалистической войны он на короткое время стал офицером царского флота. Затем он пытался работать. Но попытки эти, многократные и в разных направлениях, кончались почти все одинаковым образом. Он бросал работу сам; чаще его увольняли за непригодностью. Он пил. И чем дальше, тем пил больше. Наряду с вином жизни его заполняли женщины.
Он был женат, у него была дочь. Его роман с женой начался ещё в привилегированном среднем учебном заведении, где они ба учились. Родители его были богатыми помещиками, и с детства он был очень избалован. Интересная внешность обеспечивала ему лёгкий успех у женщин. От этих «побед» он не мог отказаться. Но отношения с женщинами складывались у него непростые, запутанные.
Когда его жена, особа властолюбивая, с мужскими чертами в характере, привела его в больницу с начинающейся белой горячкой, в его жизни были ещё две женщины. Выбрать между тремя, остановиться на какой-нибудь одной, он не мог. Он возвращался на короткое время к жене и к дочери: их он, несомненно, любил. Но затем он снова уходил к другим. Те, другие, смотрели на жизнь легко. Его старались удержать, пользуясь его слабостью – вином. Он сам хорошо сознавал, что именно женщины были его несчастьем.
Я запомнил одно из его сновидений. Он видел себя библейским царём Олоферном, тем самым, которого обезглавила его возлюбленная, прекрасная Юдифь.
Чем больше он убеждался в своём безволии, тем больше старался он себя одурманить, тем больше пил. У алкоголя есть особенность: больше всего разрушает он характер человека, подтачивает его волю, его нравственную устойчивость. Это заколдованный круг, в который так часто попадают слабовольные, бесхарактерные люди.
Я действительно хотел ему помочь. Он ведь не был плохим человеком, но, к сожалению, не был и хорошим. Он был человеком без внутреннего морального скелета, человеком вообще без характера. Психиатры называют таких людей неустойчивыми, слабовольными, внушаемыми. Они как хамелеоны. К ним особенно подходит поговорка: «С кем поведёшься, от того и наберёшься». Они хороши до тех пор, пока находятся в положительном, нравственно здоровом, окружении. Гораздо чаще они попадают в дурную среду, и тогда судьба их бывает печальной. Они очень быстр опускаются, чему, почти как правило, способствует алкоголь. Если бы Анатолий Валентинович на много лет раньше попал под постоянное наблюдение психиатра, возможно, его конец не был бы столь трагическим. В тридцатилетнем возрасте он оказался неблагодарным материалом для лечебной работы.
Когда к нам, врачам-психиатрам, врачам-психотерапевтам, приходит за помощью пациент, успех лечения зачастую зависит вовсе не от нас, не от нашего умения и способностей. Я имею в виду не душевнобольных, а тем, кого называют «нервнобольными».
Эти люди, не справившиеся с жизненными трудностями, запутавшиеся в каких-либо конфликтах, нуждаются обычно в известной перестройке, перевоспитании. Очень многим из них удаётся помочь. Психотерапия, лечебное воздействие словом – могучее средство. Но иногда особенности характера самого пациента сводят на нет наши старания. И бывает, что убеждаешься в этом только после многих затраченных впустую часов. Неудача может зависеть, как в примере с Анатолием Валентиновичем, оттого, что в человеке не на что опереться, в нём вообще нет ничего устойчивого, надёжного.
Бывают неудачи в лечебной работе по иным причинам.
Павел Александрович пришёл ко мне в первый раз вместе с женой. Сопровождала она его и в ряде последующих визитов. Она была осведомлена о малейших недомоганиях мужа; и по тону, которым она обращалась к нему, – ласковому, участливому и в то же время снисходительному, – было очевидно: он был для неё не столько мужем, сколько малым ребёнком. Детей у них не было. На нём сосредоточилась вся её потребность в материнстве.
Она дополняла подробностями все его жалобы, которые он сообщал, постоянно оглядываясь на неё. А жалоб у него было много, излагал он их обстоятельно, скучно. Было ясно, что каждый собственный прыщик, каждый небольшой приступ головной боли представлялся ему чрезвычайно важным. И на такое же отношение к своему здоровью претендовал он и со стороны слушателей.
Он был инженером, был даже знающим специалистом. Но работал мало. В силу особенностей своего характера он плохо ладил с людьми. Обычно вежливый, даже несколько приторный в своей вежливости, он отличался большой настойчивостью, больше того – невероятным упорством. Встречаемые в жизни препятствия, преграды быстро выводили его из себя. Тогда он точно «взрывался».
Он написал для меня свою автобиографию – она же история болезни. Это 64 страницы убористого почерка. Мне он дал копию, аккуратно переписанную его женой, разделённую на главы, снабжённую примечаниями и приложениями. В этом пространном документе лицо автора отображено очень ярко. Я приведу в значительно сокращённом виде один эпизод, описание того, как Павле Александрович проходил лечебную комиссию.
«…Мы вошли. Я и жена. Один из врачей – тот, который в прошлый раз меня достаточно измучил, – уже снял халат. Встречает нас словами: «Приём кончился – мы не можем сидеть до ночи». Меня сразу взорвало. Подал реплику на непорядки и пустил ему «сволочь». Тот: «Я тебе покажу». – «Мне плевать… я пришёл к врачам», – сказал я. Врач пригрозил, что позовёт милиционера, а потом садится писать акт, спрашивает документы. Вместо документов я хотел дать ему стулом. Но между ним и мною сидела жена, она могла пострадать от удара. Я плюнул ему в лицо. Он встал, утёрся и пошёл за милиционером. Я тут же <…>… Приказанию взять меня в отделение милиционер не подчинился. Ушёл милиционер, ушёл и он… Остальные члены комиссии идут в канцелярию ставить печать. Я за ними… Пустил: «Не врачи, а дураки»… По дороге у стены – половая щётка. Хватаю её, врываюсь в кабинет и бросаю в председателя и врача…»
Это описание одного только столкновения, а их в жизни Павла Александровича было очень много.
Я сам не могу на него пожаловаться: ко мне он относился хорошо, даже с особым доверием. Из-за одного этого доверия мне невольно становилось тоскливо, когда я замечал неизменную пару, ожидающую в приёмной моей консультации.
Однажды Павел Александрович явился в единственном числе, притом явился не по собственной инициативе, а был доставлен срочным порядком на машине «скорой помощи». На этот раз мы встретились с ним не в обычный день и не в поликлинике, где я привык его видеть, но в психиатрическом диспансере, где я случайно в это время находился.
Удивлённый его прибытием, я обратился за разъяснениями сначала к нему самому. С выражением недоумения на лице он заявил мне, что Зина, жена его, с утра куда-то ушла, а зачем его привезли, он и сам не понимает. Сопровождавшая его медицинская сестра отозвала меня в сторону. Оказалось, что это была мера профилактики: боялись, чтобы он чего-нибудь не сделал с собой в порыве отчаяния. Его жена была обнаружена повесившейся в уборной. Он ещё этого не знал.
Такая мера предусмотрительности была совершенно излишней: это было полное непонимание особенностей характера Павла Александровича.
Я тут же сообщил ему о случившемся. Он был несколько ошеломлён, но и только. Правда, дня через три он пришёл ко мне поговорить и потом приходил повторно. Впечатления глубоко удручённого человека он отнюдь не производил. Его беспокоило иное. У него были сомнения, как ему устроить свою жизнь дальше; он не знал, сможет ли он прожить без той заботы, которую уделяла ему жена.
С собою он принёс один документ, который просил временно сохранить. В дальнейшем он так и остался у меня. Документ этот был озаглавлен: «Клятва Зине». Клятва состоит из двенадцати перенумерованных пунктов. Целиком приводить её незачем. Нескольких выдержек достаточно, чтобы представить себе её содержание.
«Клятва Зине. – Милая, любимая Зина! Ты ушла от нас. Ты свою жизнь без остатка посвятила любви ко мне и к людям. Ты кругом себя сеяла только любовь.
1). Ты с первых дней нашей жизни с тобой передала всю свою любовь, любовь сильную, радостную; ты мне передала сильную любовь к детям, сильное желание иметь их. Случилось так, что их у нас не было.
2). Ты, когда я после сильного утомления серьёзно заболел, отдала все свои силы, всю свою любовь тому, чтобы вернуть меня к сознательной жизни. Ты это сделала. Там, где были бессильны крупные медицинские профессора, ты своей любовью сделала всё. Они тебе говорили, что ты сделала многое, ты им помогла во всём. Ты этому посвятила все свои силы, всю свою любовь и жизнь…»
Дальше всё идёт в таком же роде: без конца повторяется одно и то же, и больше всего слово «любовь»; однако на первом месте в этом завещании остаётся он сам и его интересы.
В пункте 8-м он говорит: «Любовью к тебе буду жить. Твой образ у меня останется на всю жизнь, он даже войдёт в новую семью. Эта семья будет создана только твоим образом, с твоей любовью».
Эти мысли о новой семье он высказывает уже через два дня после смерти жены! Свою клятву он подписал: «Твой любимый Боря».
Не трагическое, а жалкое, смешное и уродливое впечатление производит «клятва» Павла Александровича. Это красноречивый документ. Черты характера автора выступают в нём со страшной наглядностью. Павел Александрович – не безвольный Анатолий Валентинович, окончивший свою собственную жизнь в петле. Павел Александрович сам остался жить и будет жить дальше, хотя довёл до самоубийства своего единственного друга.
Какой беспросветной, безрадостной должна была быть жизнь Зины!
Такие характера, как у Павла Александровича, психиатры называют эпилептоидными. Подобных людей изображал Достоевский. Это, конечно, не здоровый человек – это психопат. Но те черты, которые у психопатических лиц встречаются в подчёркнутом, как бы концентрированном виде, имеются у многих людей, слывущих нормальными.
Особое себялюбие, эгоизм, неспособность понять чужие переживания, нетерпимость, мелочность, узость и проч. Делают подобных людей очень тяжёлыми в жизни. И понятно, что исправить такой характер бывает не только очень трудно, но обычно просто невозможно. Это касается и воспитания в детстве, и лечения во взрослом состоянии.