3 książki za 34.99 oszczędź od 50%

Боги Лавкрафта

Tekst
3
Recenzje
Przeczytaj fragment
Oznacz jako przeczytane
Czcionka:Mniejsze АаWiększe Aa

Имя это уже возглашали деревья более молодые – укрывшиеся в Свадебном лесу. Она слышала их издалека. Старшие обитатели леса осаживали молодежь. И огибая лесок, и спускаясь с холма к бухте Элберри, Клео слышала имя в шипении волн, доносившемся от обреза воды. Слышала не впервые. Отступавшие от берега волны прибоя катили с собой мелкую гальку, и в голосе мириадов соударявшихся камушков она теперь часто слышала это имя. Грохот и шипение ленивых волн, разбивавшихся о прожаренный берег, были слогами, в которых иногда звучал странный согласный звук, – как и в хриплых, продолжительных паузах между всеми частями этого ужасного уведомления.

Никто и никогда не видел лик Господа, и он оставался непроизносимым, однако Клео верила в то, что знает имя, которым именуется оно – на множестве языков: деревьев, птиц, моря и тех странных словес, которые звучали в ее снах. Мать когда-то сказала ей, что настанет время, и она будет слышать это имя повсюду… и в живых созданиях тоже. Что она станет принимающей.

Впервые услышав это имя, Клео – как и ее доктора – не усомнились в том, что голоса эти знаменуют собой начало фамильной хвори; первый приступ бедлама в ее наследственности, наследственный вариант деменции, не утративший силы после четырех поколений дочерей, каждая из которых была объявлена сумасшедшей при жизни. К счастью, сама Клео так и осталась бездетной, и потому проклятье закончится на ней; она никогда не решилась бы по собственной воле обрушить на ребенка все, что знала.

Целыми днями она пыталась вспомнить лицо своего мертвого мужа, или хотя бы дату его смерти, однако Клео по-прежнему отказывалась верить в то, что именно наследственная болезнь заставляла ее произносить и слышать это имя. Вместо этого она полагала, что болезнь, медленно пожирая ее мозг, создала в нем чувствительность к естественным сообщениям, передававшимся землей. К сообщениям, которые может услышать только расстроенное шестое чувство.

Она продолжала принимать таблетки, во всяком случае, некоторые из них, и никогда не рассказывала докторам о фамильных теориях. Однако ее предки по женской линии дружно утверждали, что имя впервые было произнесено в окаменелостях этой бухты. Ее собственные впечатления также начались здесь, хотя и не среди окаменелостей, но на краю пастбища, заросшего приморской травой.

В рощице, отделявшей бухту от поля засухоустойчивой кукурузы, занявшей прежнее поле для гольфа, Клео начала блуждать среди проложенных в подлеске троп, пока не нашла те следы, которые искала.

Машины «Скорой помощи» определенно приезжали сюда в высокий прилив. Следы шин, узкие борозды, оставленные колесами тачек, параллельные рытвины, след проезда каталок разрезали прибрежную гальку. Следы заставили Клео поворошить сухую листву на красной глине под деревьями охватывавшего бухту леса. Здесь было заметно больше свидетельств движения… целой процессии – никак не меньше – тех, кто пытался быстро приспособиться к будущему миру, о котором они также мечтали. Некоторые стремились скорее приобщиться к творцу, которого тайно почитали многие годы. И кое-кто из них уже навсегда исчез под волнами.

Клео хотелось бы знать, сумели ли некоторые из них выжить там, в холодной воде, за каймой водорослей, или же их утонувшие и раздувшиеся тела были теперь погребены в лесу – под согбенными и печальными деревьями.

Глубина воды в бухте быстро росла. За галечной отмелью на глубину уходил гладкий рыжий песок. Примерно в тридцати метрах от берега, на глубине в шесть метров, по-прежнему процветали восемь десятков гектаров морской травы, образовывавших один из самых крупных подводных лугов на Британских островах. Когда возраст еще позволял ей нырять, Клео проводила сотни часов на этом пастбище. Там, внизу, с помощью фонаря и камеры она изучала морскую флору, наблюдая за тем, как течения колышут густую, блестящую траву. За тридцать лет она взяла здесь тысячу образцов и ни разу не обнаружила в этих зарослях ничего плохого. Однако она по-прежнему задавала себе вопрос: откуда на дне взялся тот камень? Дольмен, прятавшийся от солнечного света на дне, примерно в шестидесяти метрах от берега.

Во время одного из своих последних погружений перед выходом в отставку она заметила этот крупный черный силуэт на пределе досягаемости ее фонаря. Там, где потоки на обращенном вниз склоне и рифы делали плавание небезопасным, было установлено нечто. Изваяние это она обнаружила пять лет назад и сразу решила, что оно осталось на своем первоначальном месте, погребенное водами бухты.

Как только страх и паника оставили ее, Клео поняла, что видит нечто неподвижное… какой-то камень. Проплыв еще десяток метров – поступок рискованный, поскольку начинался отлив, а она была далеко не в самой лучшей форме, отметив семидесятидвухлетие весной 2050 года, – она сумела разглядеть внимательнее камень, выступавший из подводного мрака, словно голова какого-то древнего ящера. К немалому собственному удивлению, Клео обнаружила, что приближается к объекту, предполагавшему присутствие на дне большой черной шахматной фигуры – никак не меньше слона. Над бережно сохраненным подводным лугом поднималось явно рукотворное, хотя и грубое, изваяние, ониксовыми глазами взиравшее на морское дно.

Объект мог оказаться памятником, подводным ориентиром или даже идолом. Его могли сбросить с борта проплывавшей мимо лодки. Однако каково бы ни было предназначение этой фигуры, она обнаружила свидетельство существования целой конгрегации, причем такой, которую никогда не освещал луч фонаря гидробиолога. Люди, ответственные за создание этой скульптуры, обитали на суше – в деревне Чёрстон-Феррисс[1].

Воспоминание это натолкнуло ее на мысль запланировать новый визит к Кудасам, жившим в этой деревне. И, не откладывая в долгий ящик, как только она снова почувствует себя в состоянии проделать столь дальний путь и определить, сделали ли они, наконец, последний и окончательный шаг под волны этой бухты. Судя по тому, как они выглядели во время последней встречи, необходимость эта назрела.

Время шло, и становилось уже слишком жарко, чтобы ходить. С тоской посмотрев на воду, Клео вновь, как всегда, задумалась над тем, что же на самом деле так долго было укрыто под поверхностью волн.

Время заканчивалось; до затмения оставались считаные недели. Солнце усиливало свою убийственную жару. Об осени не было ни слуху ни духу, и она сомневалась в том, что доживет до осени следующего года. В полном одиночестве, не шевелясь, Клео сидела в своей гостиной, задвинув шторами балконную дверь. Медиаслужба молчала. Утомленная, сомневающаяся в том, что сумеет снова дойти даже до конца ведущей к дому дороги, Клео ощущала, как растет возбуждение в ее теле, по мере того как заканчивался срок действия принятых ею нейролептиков. Нервная дрожь уже сотрясала ее ступни и ладони. Йоланда принялась пичкать ее лекарствами до тех пор, пока Клео не успокоилась, гладя при этом по голове. Йоланда, бывшая беженка из Португалии, присматривала за больными деменцией стариками в округе. Она появилась в доме спустя считаные минуты после возвращения Клео с берега.

Лежа на софе, пока Йоланда занималась приготовлением полуденной трапезы, Клео обратила взгляд к портретам своих предков: Амелии Эннинг, Мэри Эннинг[2], Олив Харви и ее матери, Джудит Харви. Улыбнувшись им, Клео вытерла слезы, моментально наполнившие ее глаза.

Какими были вы, такова и я.

Портреты окружали полированные мадрепоровые кораллы, доставшиеся Клео от матери. На стенах висели рамки с засушенными водорослями, размещенные там прабабушкой Клео, Мэри Эннинг.

Сделав существенный вклад в ботанику моря и науку о земле, все предшественницы Клео по женской линии умирали безумными. И когда пять лет назад Клео начала слышать это имя, произносимое всей природой, которое превращалось в форменный гул в ее голове, она немедленно приняла все меры, чтобы избежать участи родственниц с помощью психотропных средств, не существовавших в прежние времена. Она принимала таблетки горстями, чтобы избавиться от криков и видений. Ее мать, Джудит, предпочла не прибегать к такому лечению. И в результате воздействия всего, что вынужден был содержать и обрабатывать ее разум, Джудит пресекла свою жизнь за день до шестидесятилетия.

Обращение к семейным портретам всегда возвращало Клео к мыслям о тщетности своей природоохранной работы в мире, не способном достичь согласия… не способном спасти себя, ибо населявший его вид живых существ так и не сумел осознать собственную незначительность на планете, не говоря уже о незначительности Земли в космосе. Все женщины ее семьи пережили свою встречу на пути в Дамаск, хотя и без радости. Они не смогли изменить ничей разум, кроме своего собственного.

– Женщины вашего рода были красавицами, – произнесла Йоланда, опуская перед ней поднос на ручки кресла, заметив, что взгляд ее пациентки обращен к выставленным на комоде фотографиям.

– И умницами. Спасибо, дорогая, – отозвалась Клео, на короткое время обращая взгляд к аккуратно приготовленным сандвичам. – Моей прапрабабушкой была сама Амелия Эннинг. Ты, наверное, не слышала о ней, Йоланда.

 

Клео не была уверена в том, что уже не говорила об этом Йоланде. Однако свидетельства существования гостя впервые были обнаружены Амелией Эннинг, и знание это довело ее до безумия.

– Амелия собирала окаменелости, была палеонтологом-любителем. Почти уникальная женщина для своего времени. Это было в начале девятнадцатого столетия, моя дорогая. Путь в науку для женщин был закрыт. Однако она, милочка моя, была настоящей первооткрывательницей. Мы обязаны ей многим из того, что знаем о доисторической жизни и об истории Земли. Скончалась она на десятом десятке лет, но еще в семьдесят лет и более, подобрав юбки, лазила по месторождению окаменелостей юрского периода в Лайм Реджис.

– Ну, я думаю, вы тоже проживете столько же.

Клео попыталась улыбнуться, однако ей не хватило сил.

Это Амелия после зимних оползней на утесах Блю-Лайас обнаружила и правильно определила первого ихтиозавра. В той же самой осыпи она также обнаружила кости плезиозавра и первого птерозавра, найденного за пределами Германии, a также кости других окаменелых рыб, чье нездоровое воздействие во многом способствовало ее закату.

– Ваш ланч, мэм. Вам надо поесть.

– Да. Но все началось с этих проклятых белемнитов, Йоланда. С них-то и началась ее одержимость комплексом неких идей. Удивительный полет мысли. Немногим из ученых удавалось пережить нечто подобное. И как же они перешептываются теперь между собой.

– Ну, конечно.

Единственным ребенком Амелии и прабабушкой Клео была Мэри Эннинг, перебравшаяся в Торки, Девон, – поближе к госпиталю Шипхэй, в котором и умерла ее мать, бредившая своими видениями про белемнитов до самого последнего дня жизни.

– Теперь Мэри, следующая после Амелии. Блестяще одаренная женщина. Однако великой любовью всей ее жизни были морские растения, Йоланда. Не окаменелости. Ее первые две книги до сих пор переиздаются. Первые издания выставлены в Мемориальном музее принца Альберта. То есть в Лондоне[3]. Я видела их.

– Да, мэм.

Выпущенные Мэри первые два тома Algae Danmonienses (Водорослей Девона) пользовались относительным успехом, и существенная доля Phycologia Britannica (Водорослей Британии), издания, описывающего и иллюстрирующего все известные водоросли, растущие у британских берегов, во многом стала плодом трудов Мэри, посвятившей свою жизнь исследованиям. Впрочем, Клео не говорила об этом с Йоландой, так как любое упоминание книг Мэри неизбежно наводило Клео на мысли о третьем, последнем написанном Мэри томе. Тираж его в основном был уничтожен смущенными родственниками, однако мать передала Клео уцелевший экземпляр, перед тем как и ее упрятали в больничную палату – выкрикивать это имя.

Клео говорила теперь с перерывами, уходившими на то, чтобы прожевать и проглотить кусок хлеба.

– Моя прабабушка Мэри собирала морские водоросли на всем побережье от Корнуолла до Северного Девона и по берегам Восточного и Южного Девоншира. Знаешь ли, один из видов этих растений так и получил ее имя: Anningsia.

Крупнейшие ботаники того времени были ее друзьями, дорогая. Она делилась с ними своими находками и некоторыми из своих теорий… – И даже эти идеи подкрепляли воззрения ее покойной матери относительно юго-западного побережья. Но зачем смущать подобными предметами Йоланду? Скорее всего, она просто не поймет их. A кроме того, конец жизни Мэри, как и ее матери Амелии Эннинг, нельзя было назвать блестящим или счастливым.

Третья написанная Мэри Эннинг книга, Темный и медленный потоп, нанесла серьезный урон ее репутации, так как представляла собой изложение едва ли не сюрреалистических видений. Будучи ученой особой, Мэри пыталась связать воедино огромные отрезки времени и местное побережье – вечно меняющее свое положение, форму и облик, используя для этого поэзию, акварель, перо и тушь. Опубликована она была весьма скромным тиражом местным издателем, отчасти на средства Мэри. Однако зловещее содержание ее единственного ненаучного сочинения осталось свидетельством мыслей, занимавших и не оставлявших эту женщину в течение десяти лет, предшествовавших тому дню, когда ее поместили в тот же самый сумасшедший дом, в котором закончилась жизнь ее матери.

Когда в самом последнем периоде собственной свободы Мэри связалась с неортодоксальной спиритической группой, Собратья Разорванной Ночи, она уже заматывала свою голову платками и угрожала выцарапать с корнем собственные глаза, если эти шоры снимут с ее головы. Однако слои полотна никак не могли спрятать от ее внутреннего взора разворачивавшиеся в мозгу видения. И зрелища эти составили самые жуткие из откровений, оставленных в книге Темный и медленный потоп. Терзавшие ее видения также объясняли ее бредовые выступления, когда на морском берегу или причале, встав на деревянный ящик, закутав все лицо, кроме рта, платком, она обращалась к населявшим Торки леди и джентльменам.

Книга содержала множество рисунков ископаемых окаменелостей морских существ, найденных и расчищенных Амелией Эннинг. Однако более полное и подробное изложение того, что видела она в окаменелых отпечатках, обретало плоть в воображении Мэри… в творческом преломлении ее видений. И образы эти напоминали облик творца, разрушителя и преобразователя миров. Гостя, которого давно видела ее родня в своих кошмарах, воссоздавая и выражая его только средствами собственного безумия.

Клео могла не открывать книгу Мэри Эннинг, чтобы увидеть те студенистые гротески, которые в последние, тяжкие, мучительные годы жизни ее прабабушки населяли ее взбунтовавшееся сознание. Только представляя себе эти создания, она уже пугалась без памяти, но, когда в видениях ее эти твари отверзли свои дряблые рты, чтобы возглашать это имя, Мэри навсегда порвала с миром. Она всегда верила, что видит чужих – существ, дрейфующих в глубочайших океанах пространства и времени. Существа, создававшие из себя жизнь, гасившие ее в течении четырнадцати миллиардов лет, всего возраста вселенной.

На следующей неделе, в пятницу, на рассвете, Клео попыталась заглянуть сквозь рифленое стекло, установленное возле входной двери Кудасов. И увидела зеленоватый свет, колебавшийся, словно на стенке бассейна. Во время своего первого посещения, состоявшегося четыре года назад, она обнаружила, что весь пол этого дома заглублен ниже поверхности почвы и вымощен аквамариновой плиткой наподобие плавательного бассейна.

Открыв почтовый ящик, Клео заглянула внутрь одного из двадцати четырех домов Чёрстон-Феррис, первые этажи которых были на постоянной основе перестроены под хранение жидкости. И разве потом могла бы она столько раз страдать одной и той же самой галлюцинацией в одном и том же месте? Она не давала своей деменции подобной свободы.

Вопреки трем полученным запретам и двум иносказательным угрозам смертью, она продолжала приходить сюда. Смертью ей угрожала, по мнению Клео, местная религиозная группа, именовавшая себя последователями Последнего Завета или Отверзания Одного Глаза. Только возраст и умственное нездоровье избавили ее от наказания местным магистратом за нарушение запретов.

Она перешла на задний двор дома Кудасов и ощутила знакомый дегенеративный восторг благодаря проявленной отваге.

Окна на задней стороне дома были закрыты ставнями, как и у всех их настроенных подобным образом соседей. Сад ничем не отличался от любого местного сада: пальмы trachycarpus wagnerianus[4], вымощенные розовым камнем дорожки, высокие заборы, безупречные лужайки и клумбы и увитая жимолостью беседка. Единственной интересной особенностью этих ухоженных задних садов были каменные фигуры; причем все они во дворе Кудасов изображали черных морских коньков, опирающихся то ли на замки, то ли на рифы. Она так и не сумела понять, на что именно. Однако если бы фигуры в саду Кудасов толковал художник, придерживающийся строгого реализма, то, по мнению Клео, он заметил бы наглую провокацию, наполнявшую звериные глаза четверых гиппокампов.

Подозрения ее в отношении этой деревни впервые возникли, когда она прошла по следам, шедшим от бухты Элберри через Свадебный лес, и связала их с активностью, проявляемой по ночам машинами «Скорой помощи» в окрестностях Чёрстон-Феррис. Причем в ту пору, когда одна из новейших – научных – религий начинала полыхать в округе с жаром, неслыханным с тех пор, когда Черная смерть поразила Девон 700 лет назад.

Появление этих новых сектантских групп на несколько лет предварило открытие ею статуи на дне бухты Элберри, хотя она и подозревала, что церкви эти вели свою проповедь уже долгое время, маскируясь от непосвященных глаз под что-то другое. Машины «Скорой помощи» принадлежали благотворительным организациям новых церквей, купившим здания, прежде принадлежавшие англиканской церкви в Пейнтоне, Бриксеме и Торки, после чего украсившим все окна этих сооружений одним и тем же любопытным изображением. Особых возражений от антикваров не было слышно, а быть может, им всем просто заткнули рты. Клео не знала причины. Однако посещаемость, как говорили, росла. Приходы состояли за редким исключением из людей пожилых, однако Клео не поддалась их неоднократным попыткам вовлечь ее в основанную на вероучении программу здравоохранения, а также обширный местный развлекательный проект. Соседки то и дело угощали ее россказнями об удивительных представлениях и событиях, пока она не велела им заткнуться. Мэрия и магистрат пребывали в блаженстве, поскольку сектанты сняли часть бремени с местных пришедших в упадок здравоохранительных организаций. Процентов семьдесят жителей побережья уже перевалили за шестьдесят лет. Корпоративное благотворительное крыло церкви Отверзания Ока за последние пять лет скупило больше половины интернатов для престарелых, и качество обслуживания там было непревзойденным.

Однако Клео не могла даже помыслить о том, чтобы завязать отношения с верой, изображающей на церковных окнах, как она полагала, глаз. Один большой глаз. Даже огромный, светящийся, но почему-то самым идиотским образом пустой и неприятный и всегда расцвеченный зелено-желто-черным стеклом, в котором она видела нечто рептильное. Облик окон как бы предполагал их самое пристальное внимание, направленное на тех, кто проходил под ними. Она отметила исчезновение креста над церквями – постепенное, от здания к зданию и без шума.

И в последние дни садовые украшения в Чёрстон-Феррис перестали казаться ей странными, так как интерьеры этих домов, за которыми она так упорно следила, имели более интересный облик.

Большая часть патио соседнего с Кудасами дома была занята аппаратом, состоящим из белых пластиковых труб или шлангов, присоединенных к какому-то приземистому генератору, производившему достаточно тепла для того, чтобы ее тело ощущало его на расстоянии нескольких футов. Исходящий от машины воздух пах жаром, электричеством, маслом. Две самые крупные трубы проходили сквозь задние стены пораженных болезнью домов. Шланги передавали вибрацию, и, если пригнуться к ним поближе, она могла услышать, как вода булькает внутри поливиниловых труб. Аппарат представлял собой своего рода насос. Над машиной крутился вытяжной вентилятор, распространявший подогретый воздух и даже приятный запах соленой воды. Каждая из машин «Скорой помощи», посещавших эту деревню, была оборудована подобным механизмом для фильтрации воды.

Привстав на цыпочки, Клео попыталась заглянуть внутрь сквозь сетку, установленную перед крутящимися пластиковыми лопастями вентилятора. И пока не запылали пятки ее ног и не заныла старая спина, она не меняла позы, с удивлением и отвращением рассматривая внутренность просторной гостиной Кудасов.

Световая линза, вмонтированная в переднюю часть известняковой стены, помогала освещать наполненную водой комнату. Никакой привычной мебели не было и в помине, ее заменяли несколько крупных камней, расположенных по краям комнаты и содержащих встроенные светильники. Над полом плавно раскачивались заросли аlismatales, или морской травы.

 

В неярком зеленоватом свете Клео сперва заметила саму миссис Кудас, скрючившуюся на своем каменном сиденье. Обнаженная хозяйка следила за чем-то, происходящим незримо для глаз, в другой части комнаты.

До своего знакомства с этой парой Клео не приходилось видеть человеческое создание, наделенное ниже шеи столь неприглядной кожей. У миссис Кудас была не просто горбатая спина, а скорее массивный загривок, из которого выступали позвонки, кожу ее покрывали крупные, оранжево-розовые пятна псориаза. Первой мыслью Клео было наличие редкой болезни, страдания от которой облегчали земноводные условия. Однако бассейн этот явно не имел медицинского назначения. Судя по отделанным камнем стенам и правдоподобным инкрустациям – раковинам, моллюскам и нескольким разновидностям краба-отшельника, гостиная Кудасов была переделана под скальную запруду.

В то утро прошло как минимум пять минут, прежде чем Клео удалось заметить хозяина дома, если состояние этого человека делало его достойным подобного титула. Клео обычно видела мистера Кудаса нечетко, так как он по большей части пребывал погруженным, причем лицом вниз. И в тех случаях, когда его блестящее тело затмевало лучи, падавшие на воду, освещения, создававшегося тремя вделанными в камень светильниками, было недостаточно, чтобы понять степень его увечья. Кожа его была не в лучшем состоянии, чем у жены, а грудь, руки, плечи, голова и шея выглядели вполне обычно, как у любого взрослого человека, разве что немолодого, согбенного, сутулого. Однако Клео была убеждена в том, что у мистера Кудаса не было ног. Во всяком случае, одной ноги. A в то утро конечность, отходившая от нижней части объемистого живота, обхватывала пучок травы на манер щупальца. Используя в качестве опоры это длинное колеблющееся растение, он развернул свое крупное тело в воде, не поднимая головы. По правде говоря, Клео никогда не видела, чтобы он поднимал голову над водой, чтобы вздохнуть.

Ловким движением он послал свое тело вперед. Волны, поднятые его неслышным движением по кругу, плеснули в подножие камня, на котором сидела его жена. Остановившись у камня, он застенчивым, детским движением приподнял лицо к самой поверхности воды. Покрытая чешуей жена его осторожным, опасливым движением слезла с каменного седалища и опустилась рядом с ним в воду. Обратив друг к другу лица, они занялись чем-то похожим на поцелуй.

В интимном этом действе Клео смущало расстояние между их лицами и то, как миссис Кудас закатывала вверх глаза, белевшие на ее морщинистом лице. Остатки ее иссохшей груди также колыхались, следуя вдоху или частому дыханию. Когда мистер Кудас наконец разорвал этот мерзкий контакт, Клео заметила тонкий и темный объект, втянувшийся в ее широко открытый рот.

Затем, вне всяких сомнений, мистер Кудас занялся танцем в зеленой морской траве, чаруя партнершу. Его жуткое кружение на мелководье имело брачный характер, нечто подобное она нередко наблюдала у морских коньков в здешних заливах.

Со времени своего первого знакомства с этой парой и другими не столь откровенными парами в этой деревне она успела убедиться, что звук работающего генератора и вентилятора в доме Кудасов, застряв в черепе, будет сопровождать ее до дома. Каждый раз, закрывая глаза перед сном, она ощущала, как рябит белый потолок ее спальни – словно потолок пещеры, заполненной водой в прилив. Еще ей нередко, против желания, докучало неприятное видение, представлявшее ей пухлые животы мистера Кудаса и прочих деревенских пенсионеров. После того как они отрывались от поцелуев собственных жен, уплывая куда подальше в превращенных в бассейны гостиных, ей казалось, что их раздувшиеся животы колышутся так, как если в них изнутри тычутся какие-то существа.

В этом тихом деревенском морском мелководье она видела многих из тех, кто, потеряв здоровье и силы на суше, обретал вторую жизнь или совершал чудесное преображение в морской воде… мирно резвясь в водорослях, покрывавших полы превращенных в бассейны гостиных.

Если бы она стала рассказывать об этом, ее сочли бы безумной, подверженной видениям и галлюцинациям, и хотя они действительно посещали ее, то же самое говорилось о ее матери, бабушке, прабабушке, прапрабабушке. Однако бремя ее знания – она в этом не сомневалась – скоро обретет самый отвратительный плод в водах теперь проклятой бухты.

В ту ночь Клео снились островки, поверхность которых закрывала тень огромного, поднимавшегося за ними солнца, почти ослеплявшего ее глаза, придавая при этом морской воде цвет до блеска отполированной стали. Она стояла на краю неизвестного ей обрыва, рассматривая окружавшую панораму – новые красные утесы. Громадные осыпи свежего красного камня подпирали подножия утесов. Насколько она могла видеть, склоны ржавого на вид песка и битого камня спускались в блиставшую воду, оставляя свежие раны на береговых утесах, как будто некий великий шторм совершил невиданные разрушения за несколько дней. Судя по далеким холмам, она подумала, что оказалась где-то возле Кингсвера, однако при том, что побережье Девона вдруг резким образом изменилось.

И то, что происходило в море, под ногами, пыталось привлечь к себе ее внимание. Черные грузные силуэты, скользкие и блестящие, поворачивающиеся, покоящиеся в волнах, ныряющие и выныривающие, издавали звуки, напоминавшие человеческие голоса, – если прислушаться. Что касается далеких черных физиономий, она усматривала в них известное подобие усатым собачьим мордам с приплюснутыми ушами. Однако глаза и зубы определенно были человеческими.

Клео пробудилась в своей гостиной. И сразу же увидела, как Йоланда поднимается с кресла. Сиделка подошла к ней, осторожно ступая, улыбаясь во весь рот, а очаровательные глаза ее наполняло волнение, которое, по мнению Клео, не могло иметь никакого отношения к пробуждению пациентки.

Сиделка, должно быть, вошла, когда Клео спала; шел уже десятый час. Первую половину ночи старая женщина спала плохо, а потом решила более не спать – из-за снов, которые ее нейролептики самым непонятным образом либо не могли подавить, либо делали только хуже. Целую неделю после визита к Кудасам ей нездоровилось. На противоположной стороне комнаты то мерцал, то вспыхивал экран видеосистемы, звук оставался негромким. Приходящая сиделка смотрела новости и листала дневник, в который Клео заносила впечатления дня, внезапно нагрянувшие воспоминания и результаты курсов лечения. Быть может, Йоланду развлекли некоторые из воспоминаний Клео. Она сомневалась в том, что дневник ее может содержать какие бы то ни было юмористические мотивы, но, с другой стороны, не могла и вспомнить в точности все, что писала туда. Предписанное лечение не могло полностью сохранить ее разум, однако замедляло деменцию и успешно боролось с навязчивыми идеями, и посему Йоланда три раза в день приходила к ней домой проверять, исполняет ли Клео врачебные предписания.

Потянувшись к стакану с водой, Клео сделала несколько глотков через соломинку. Ночная жара чуть согрела воду. Заметив, что руки ее трясутся, она торопливо сунула в рот три пилюли, которые Йоланда уже поместила на боковой столик.

Йоланда попыталась загородить экран собственным телом.

– Новости не радуют. Позвольте мне выключить их.

– И когда же это они были радостными? Не думаю, что мы когда-нибудь дождемся приятных новостей. Но дай послушать. Что же я пропустила?

Мир. Она никогда не забывала о нем, пока спала. Постоянно сужавшееся пространство ее разума часто утомляли собственные попытки понять, почему люди допустили подобный ход событий, позволили миру сделаться таким плохим. За последние несколько дней казавшаяся бесконечной война между Турцией, Ираком и Сирией за контроль над истоками Евфрата и Тигра достигла новых высот. В Индии дождей, как и прежде, хватало, а в Пакистане их не стало совсем, и потому война из-за воды уже готова была разразиться. Даже при приглушенном звуке Клео не испытывала никакого желания видеть густые облака пыли, стоявшие над континентами, лицезреть сражения дронов, остатки разрушенных машин и лунный ландшафт разрушенных бетонных зданий, в который превратилась теперь существенная часть Среднего Востока, Кашмира и Северной Африки. Клео решила, что Йоланда следила за ходом эскалации соответствующих конфликтов.

– Но здесь произошло нечто ужасное, – проговорила Йоланда, не скрывая ужаса на оцепеневшем от потрясения лице.

– Здесь, у нас? – Передавали местные новости. – Сделай громче! Быстро.

В последнее время возле ее дома то и дело случались заметные события, обнаруживались предзнаменования и знаки, однако они редко попадали даже в местные новости. Однако на экране шла национальная новостная программа, и репортаж шел с мыса Берри, расположенного менее чем в двух милях от ее дома.

Сначала показывали отснятый с воздуха вид на этот природный заказник – перепутать эти очертания было невозможно. Известняковый мыс – и остатки некогда, 375 миллионов лет назад, находившегося на этом месте тропического кораллового рифа. Женщины из ее рода, портреты которых стояли на комоде, даже считали мыс Берри половиной очень старого портала.

И, всматриваясь в телеэкран под взволнованные комментарии Йоланды, Клео поняла, что вчера множество людей попытались пройти через этот портал.

– Боже мой, – проговорила она. – Но все эти люди – пациенты местных приютов для престарелых…

– Это ужасно. Не думаю, что вам было бы полезно смотреть такие передачи.

– Чепуха. Или ты думаешь, что они меня удивляют? Они готовы на все для того, чтобы попасть в воду.

1Чёрстон Пэриш, реальный исторический гражданский и церковный приход в Девоне, Англия, расположенный между южными прибрежными городками Пейтон и Бриксхэм.
2Амелия и Мэри реально существовали. Амелия действительно коллекционировала окаменелости и похоронена в Лайм-Реджис, Мэри (1799–1847) считается матерью английской палеонтологии, она первой обнаружила кости некоторых динозавров.
3Музей находится в Эксетере, Девон. Собрание его содержит коллекции по зоологии, антропологии, археологии, геологии, изящным искусствам. В фондах музея содержится более миллиона экспонатов.
4Трахикарпус Вагнера. Одна из самых морозостойких пальм в мире, выдерживает понижение температуры до −23 °C.