Снег на экваторе

Tekst
8
Recenzje
Przeczytaj fragment
Oznacz jako przeczytane
Czcionka:Mniejsze АаWiększe Aa

Глава 3
Хруст шагов по малахитовому гравию

Современный город – первое, с чем сталкивается иностранец, добравшийся до тропической Африки. Прежде чем оказаться в национальном парке и вволю насладиться дикой природой, ему поневоле приходится соприкоснуться с суетливой и безалаберной жизнью местных мегаполисов. Первую часть книги я решил посвятить именно этой стороне африканского бытия. Быть может, она не самая привлекательная, но без рассказа об урбанизированной Африке портрет континента вышел бы неполным. Надеюсь, читатели успели убедиться в справедливости этих слов, пока знакомились с Лусакой. Что ж, продолжим путешествовать по Замбии и возьмем курс на север – ведь именно там сосредоточено большинство городов.

Мы пойдем по следам Сесила Родса. Непреклонному и удачливому строителю Британской империи не удалось осуществить заветную мечту – протянуть железную дорогу от южной оконечности континента, мыса Доброй Надежды, до северной. Египетская столица Каир осталась в названии главной улицы Лусаки, но стальная магистраль застряла за тысячи миль от дельты Нила. Зато она достигла Медного пояса Центральной Африки, принесшего Замбии всемирную известность, а на какое-то время – и относительное процветание.

Благодаря Медному поясу в стране вплоть до 80-х годов прошлого века городское население по численности превышало сельское. Больше такого в черной Африке не сыскать нигде. Медный пояс, по-английски Коппербелт, по сей день определяет расстановку политических сил: кто побеждает на выборах в этой провинции, получает большинство в целом по стране. Там есть свой университет, свой телеканал, там печатается самая солидная газета страны «Таймс оф Замбия», там сосредоточена почти вся промышленность. Причем не только горнодобывающая, но и текстильная, деревообрабатывающая.

Феномен называется многосложно: Луаншья-Китве-Ндола-Муфулира-Чингола – пять крупных, по африканским меркам, городов, расположенных на пятачке наподобие знаменитого Рейнско-Рурского мегаполиса в немецкой земле Северный Рейн-Вестфалия. Спору нет, африканские масштабы намного скромнее. Отсутствует сплошная урбанистическая зона, города отделены друг от друга десятками километров. И все же сравнение правомерно, так как обе территории стали индустриальными центрами, промышленными столицами своих государств.

Начало славной истории Медного пояса положил в 1902 году меткий выстрел англичанина Уильяма Коллиера. Охотясь в окрестностях современной Ндолы, он сразил антилопу чалой масти. Подойдя к трофею, стрелок увидел, что голова животного лежит на большом камне, изукрашенном зелеными пятнами. Медь – с ходу определил Уильям, неплохо разбиравшийся в геологии.

Потребовалось четверть века, чтобы приступить к промышленной разработке богатейшего месторождения. Как ни парадоксально, главным препятствием стало не отсутствие капитала или инфраструктуры, а предрассудки местных жителей. Они наотрез отказывались наниматься на работу, свято веря, что в реке Луаншья, протекавшей через медные залежи, живет огромный многоголовый змей по имени Сангуни. Каждый несчастный случай на шахте, каждая смерть от малярии в глазах африканцев были проявлением магической силы легендарного чудища.

Помогли случай и трезвый расчет. В Ндолу после долгого отсутствия заехал англичанин, женатый на дочке местного вождя. Нетривиальный, между прочим, случай. В отличие от португальцев и, в определенной степени, французов, британские колонизаторы брезговали близко общаться с местными женщинами, строго блюдя статус «белого человека». С помощью зятя вождя администрация организовала красочную церемонию изгнания духа Сангуни. В ней приняли участие верховный вождь племени ламба, вожди многих других племен. Население призадумалось, но до конца недоверие побороть не удалось. Церемонию почтили присутствием представители разных племен, и каждый взывал к собственным предкам, с сомнением качали головами люди. Кто знает, может, некоторые из них в прошлом враждовали друг с другом. А если так, то жди новых неприятностей.

Сангуни все же удалось победить. Только не заклинаниями, а с помощью науки. Англичане провели крупные земляные работы, выпрямили извилистое русло реки Луаншья, понизили уровень воды, осушили заводи и болотца, лишили комаров удобных мест размножения и искоренили малярию.

– Вот теперь понятно, – смекнули африканцы. – На мелководье Сангуни стало неуютно, и он уполз из Луаншьи в другую реку, поглубже.

23 октября 1931 года состоялась первая плавка меди, добытой на шахте «Чалая антилопа». Романтическое название шахта сохранила вплоть до независимости. В 1964 году ее переименовали в «Луаншья», и к тому времени она дала уже больше двух миллионов тонн меди. Слово «мукуба» («медь») и поныне остается синонимом богатства. Про обеспеченного человека англичане говорят: «Он родился с серебряной ложкой во рту». Замбийцы же скажут: «Он родился с медной ложкой».

В лучшие годы компания «Замбия консолидэйтед коппер майнз» выплавляла свыше 700 000 тонн металла в год, большую часть которого закупала Япония. В ней трудились больше 50 000 человек, медь обеспечивала стране почти все валютные поступления. Благодаря горнорудному гиганту, в Медном поясе действовали лучшие клиники, играли сильнейшие футбольные клубы. Последнее обстоятельство – очень важный показатель, ведь футбол – спорт номер один. Самозабвение, с которым все замбийцы, включая женщин, детей и стариков, болеют за своих любимцев, в нашей стране выдержит сравнение только с эмоциями самых преданных фанатов «Спартака».

Вслед за «Чалой антилопой» возникли новые шахты. Вокруг них росли поселки с каменными домами, больницами, школами, стадионами, пабами. Крестьяне, соблазненные рассказами соплеменников о красивой и легкой городской жизни, тысячами стекались к шахтам.

Жизнь африканского горняка контролировалась колоколом, как у нас когда-то заводским гудком. По колокольному удару он начинал работу, по удару уходил на обед, состоявший из грубой лепешки и какао, по удару возвращался в забой, по удару завершал смену. Любителей особенно сладко спать по утрам будили специальные часовые чанга-чанга. Они обходили поселки, яростно колошматя по пустым кастрюлям.

Другого способа начинать смену вовремя в ту пору не было. Африканцы не могли позволить себе дорогостоящие будильники. Но уже в конце 1940-х годов у некоторых из них завелись первые радиоприемники. Да еще какие!

После Второй мировой войны в Северной Родезии появился энтузиаст-радиолюбитель Гарри Франклин. Человек наблюдательный и деятельный, он быстро смекнул, какие широчайшие возможности открываются перед радио в Африке, где устный фольклор издревле заменяет литературу, а передаваемые из поколения в поколение предания – исторические хроники.

Радиоволны дают африканцам возможность узнать последние новости в стране и мире, расслабиться под любимую румбу или регги. Когда заходишь в африканский квартал, в любую, самую отдаленную деревню, где до сих пор пищу готовят на кострах, а электричества нет и в помине, каждый раз убеждаешься: радио прилежно слушают и там.

Так обстоит дело сейчас. А тогда в колонии влачила жалкое существование одна-единственная радиостанция. Она работала пару часов в сутки, передавая сухие официальные сводки, а располагалась в здании аэропорта. Чтобы шум моторов не заглушал голос диктора, комнату, оборудованную под студию, задрапировали ватными одеялами.

Франклин предложил создать специальную радиостанцию для коренных жителей, которая вещала бы на их родных языках. Власти колонии, покоренные его логикой, красноречием и знанием местных реалий, согласились, решив, что так им станет легче доводить до сведения населения приказы и распоряжения. И все бы хорошо – говорящие и поющие волшебные ящики мгновенно завоевали фантастическую популярность среди чернокожих жителей – да только приемники оказались им не по карману. Они стоили почти полсотни фунтов стерлингов, то есть тысячу фунтов на современные деньги. Откуда такая сумма у африканца, если только он не сынок верховного вождя?

Колониальная администрация пошла было по пути, проторенному советской властью. В христианских миссиях, дворцах вождей, домах деревенских старост оборудовали радиоточки. По вечерам вокруг громкоговорителей собирались толпы. Люди часами, затаив дыхание, слушали голоса, которые, казалось, нисходили с неба.

Но по-настоящему массового и постоянного слушателя так не завоюешь. Несколько лет Франклин вел бурную, но безуспешную переписку с радиозаводами, добиваясь от них снижения цен и предлагая способы экономии. Помог случай. В отпуске Гарри встретил в Англии старого приятеля, ставшего совладельцем компании по производству батареек. Узнав о проблеме, тот обещал подумать.

Несколько дней спустя Франклина пригласили на завод. Там ему показали целых две действующих дешевых модели радиоприемника! Одна была квадратной. Другая – круглой.

Гарри выбрал круглую. Такую труднее разбить, если ненароком уронишь, пояснил он приятелю. Тот в ответ хмыкнул и поинтересовался, из чего изготовлен экземпляр.

– Похоже на кастрюлю, только без ручек, – неуверенно предположил Гарри.

И… попал в точку. Выполняя социальный заказ из Африки, его друг для круглой модели использовал алюминиевую кастрюлю (благо фабрика по их производству стояла на той же улице), а для квадратной – жестяную коробку из-под печенья. Однако истинной гордостью изобретателя была батарея – большая, тяжелая, рассчитанная на сотни часов работы. И самое главное: несмотря на объем и вес, цена народного радио составила всего пять фунтов.

Окрашенные в синий цвет, дешевые «радиокастрюли» быстро завоевали сердца чернокожих подданных Британской короны. Конечно, с наступлением эры транзисторов алюминиевые мастодонты канули в лету. Но и сейчас радио на батарейках прочно удерживает позиции среди предметов первой необходимости африканца.

Технический прогресс диктует условия. Мир основательно подсел на телеиглу и интернет. Но на Черном континенте все иначе. По соседству с Замбией, в ЮАР, в 90-е годы прошлого века поклонник радиоэфира, которому надоело сидеть в глухомани без любимых программ, изобрел радио без батареек. Поплыл звук, – покрути ручку, как в граммофоне, подзаряди и продолжай слушать любимую программу. Два эфиопа, живущие в США, создали сеть спутникового радиовещания и наладили с помощью известных японских компаний производство соответствующих приемников со спутниковыми антеннами. Нет, в Африке радио никогда не выйдет из моды! Его популярность и сейчас высока. Не меньше, чем в колониальные времена.

 

До независимости африканцев допускали в белые районы только по специальным пропускам. В шахтерских поселках не дозволялось варить пиво, а за распитие спиртного можно было угодить в полицейский участок. Города Медного пояса отличались безукоризненной чистотой. Особенно выделялась Чингола, рядом с которой расположен крупнейший открытый карьер «Нчанга», дающий Замбии свыше половины ценной руды.

Замбийцы законно гордятся «Нчангой». Торжественно и величаво представлял мне его работник «Замбия консолидэйтед копер майнз». Из его уст, под плавные взмахи рук, непрерывным потоком лились цифры: сотни метров глубины и диаметра, тысячи лошадиных сил могучих грузовиков и экскаваторов, миллионы тонн руды, миллиарды долларов выручки. Экскурсия вдоль разреза была такой живой, а гид – таким эмоциональным, что я едва успевал поворачивать голову и смотреть туда, куда указывали его беспокойные руки. Только когда неутомимый замбиец завершил рассказ, я получил возможность как следует оглядеться.

Еще раз внимательно рассмотрев зиявшую безразмерную котловину «Нчанги», самосвалы величиной с дом, двигавшиеся по серпантину узкой дороги, высоченные горы отвалов, плавильный корпус, я впервые опустил взгляд и остолбенел. Земля была усеяна зелеными камешками. Даже гравий в Медном поясе оказался не простой, а малахитовый. Так вот что так громко хрустело под ногами во время экскурсии!

– Можете взять на память, – с улыбкой сказал гид. – Берите, сколько влезет, набивайте хоть полные карманы. Это действительно малахит, только низкого качества. Бусы и шкатулки из него не сделаешь. Но в Медном поясе добывают и настоящий ювелирный камень. И не только малахит.

В справедливости слов экскурсовода я убедился немедленно, стоило выйти за ворота горнодобывающего комплекса и приблизиться к торговому центру.

– Не желаете изумруд, сэр? Прекрасный экземпляр и совсем недорого.

Чернокожий парень в засаленной майке и рваных джинсах с деланным испугом оглянулся. Вокруг кипела привычная жизнь. Напористые уличные торговцы и нищие осаждали солидных черных покупателей и всех без исключения белых. Те в меру сил оборонялись. Удостоверившись, что никто не обращает на нас внимания, африканец достал из кармана грязную тряпицу и подчеркнуто бережно ее развернул. Взору предстал крупный прозрачный кристалл темно-зеленого цвета.

– Брат дал. Он у меня здесь работает, недалеко, на изумрудной шахте, – затараторил продавец. – Такой камень, сэр, стоит целое состояние. Но я не могу ждать, пока дадут настоящую цену. У меня совсем нет денег. Жена и детишки голодают, сэр. Уступаю. Продаю. Почти даром.

Поток слов для убедительности сопровождался выразительными жестами, и в какое-то мгновение я почти дрогнул. А вдруг и впрямь сказочно повезло? Нет, серьезно, почему бы нет? Замбия – один из крупнейших в мире добытчиков изумрудов. Где, как не здесь, можно по дешевке купить что-нибудь стоящее?

– Правильно сделал, что не клюнул, – авторитетно развеял мои сомнения геолог Сантуш Гарсиа, с которым через несколько дней, вернувшись из Медного пояса, я весьма кстати познакомился на вечеринке у приятеля. – Ко мне множество раз обращались с просьбой проверить такие якобы счастливые покупки. Они не были удачными. Ни разу.

По словам эксперта, чаще всего встречались откровенные подделки. Например, мошенники брали светлый кварц, окрашивали его зеленой глазурью и помещали в печь. Наваренное покрытие получалось настолько прочным, что его невозможно было соскоблить ножом из высококачественной стали.

Значительно больше усилий требовалось при изготовлении фальшивого изумруда из белого берилла. К нему приклеивали кусочек прозрачного стекла, а в клей добавляли крошки темной слюды. Получившийся «бутерброд» держали в печи, а затем окунали в холодную воду, чтобы появились трещины. Полуфабрикат опускали в горячее масло, смешанное с зеленым красителем. Последняя операция – покрытие поверхности субстанцией, похожей на смолу. Она запечатывала трещинки и не позволяла маслу, придававшему камню зеленый цвет, вытечь наружу.

Чтобы смастерить такой, с позволения сказать, изумруд, надо было обладать навыками, материалами и инструментами. Но некоторые торговцы поступали просто. Они применяли самый элементарный способ изготовления псевдодрагоценных камней – дробили куски обычного зеленого стекла или пластмассы. В ход шли бутылки из-под «Спрайта», светофоры, прозрачные ручки отверток, электроизоляторы.

– Если предлагаемый камень чересчур зеленый и прозрачный как стекло, то скорее всего, это и есть стекло, – продолжал делиться секретами Сантуш Гарсиа. – Быстрее всего подобные фальшивки можно распознать с помощью фотофильтров. Сгодятся и черные очки «Полароид». Если пристально смотреть на камень, водя перед ним фильтром, то настоящий замбийский изумруд будет менять оттенки от голубоватого до желтовато-зеленого.

Но встречались подделки настолько виртуозные, что даже профессионал мог различить их только в лабораторных условиях. Это относилось, например, к дешевым искусственным изумрудам, в изобилии производимым в России. Они стали появляться в Африке после распада СССР. Распространение получил такой трюк: хитрые торговцы разбавляли фальшивки настоящими камнями, обычно невысокого качества. Весь товар запаивали в пробирки, а натуральные изумруды, естественно, выкладывали сверху.

Не советовал Сантуш Гарсиа приобретать камни и на редких в Замбии официальных выставках-продажах. У изумрудов, которые там представлены, почти наверняка завышенная цена, убеждал он. В Лондоне, Антверпене или Идар-Оберштейне – немецком городке, ставшем мировым центром торговли изумрудами, где действовала международная биржа «зеленого золота», – они, как это ни парадоксально, стоили дешевле.

Случались и исключения. Помню, как жена иностранного дипломата, большая любительница драгоценностей, хвасталась тем, что приобрела на выставке в лусакском отеле «Интерконтиненталь» кристально чистый неограненный изумруд весом в карат за пару тысяч долларов. В Колумбии такая покупка обошлась бы в несколько раз дороже.

Зато в Замбии процветала контрабандная торговля изумрудами. Прямо из шахт львиная доля добычи нелегально уплывала за границу. Чаще всего в Европу. По оценкам экспертов, страна ежегодно могла получать от продажи «зеленого золота» не меньше 300 миллионов долларов. Согласно официальной статистике, выручка составляла всего пять-десять миллионов. Как нетрудно догадаться, остальное попадало в руки подпольных перекупщиков-сенегальцев. Сене-сене, как окрестили их местные жители, обитали возле каждой изумрудной шахты. Они не спускались под землю, кирка и лопата были не для их нежных рук, зато внимательно следили, чтобы мимо не проскользнул ни один стоящий камень. Драгоценности скупались за бесценок, а зачастую выменивались на еду, инструмент, поношенную одежду, называемую в Замбии «салаула». Время от времени полиция проводила рейды и иногда отлавливала двух-трех зазевавшихся сене-сене. Но остальные, переждав облаву в укромных местах, немедленно возвращались на трудовую вахту. Благодаря системе, отлаженной десятилетиями, ценный груз непрерывно поступал в европейские гранильные центры. Утечке камней за рубеж способствовало отсутствие надежных границ, продажность таможни, узость местного рынка, неразвитость гранильной базы.

– Хотя Замбия добывает примерно пятую часть изумрудов мира, в этом бизнесе она новичок, – рассказал мне владелец шахты Питер Китчен. – Разработки начались в конце 1960-х годов, а огранка – в конце 1990-х.

Поначалу она осуществлялась столь неумело, что правильнее было бы назвать ее порчей дорогостоящего сырья. Цель профессиональной огранки – добиться максимальной яркости и блеска за счет правильного расположения граней. Замбийские мастера часто добивались противоположного: после их работы камень выглядел тусклым и безжизненным.

Изумруд требует особенно бережного отношения. Это, наверное, – самый трудный для обработки материал. Расколоть или повредить его так просто, что в отходы идет девяносто процентов сырья и даже больше. На аукционах изумруды продают на килограммы, а на выходе из ювелирных мастерских получаются даже не граммы, а караты.

Можно только догадываться, сколько породы пришлось перелопатить в поисках камня, из которого в 1958 году знаменитая ювелирная фирма «Картье» изготовила самый дорогой изумруд, проданный в 1987 году на аукционе «Сотбис» за 2,1 миллиона фунтов стерлингов. Его вес составил 19,77 карата. Однако он не самый большой. Эта честь принадлежит зеленому чуду, обнаруженному в 1974 году в Бразилии. При фантастическом весе в 86,136 карат рекордсмена купили всего-навсего за 718 000 фунтов стерлингов. Подкачало качество.

Быть может, Замбия тоже восхитила бы мир собственными рекордсменами, но там с самого начала перспективную отрасль отдали на откуп мелким частным старателям и контрабандистам-перекупщикам. Респектабельные фирмы не рисковали вкладывать средства в, казалось бы, заведомо прибыльное дело.

Причину парадокса наглядно объяснила печальная судьба единственной крупной изумрудной компании «Каджем». С момента возникновения в 1984 году 45 % ее акций принадлежало индийско-израильскому консорциуму «Хагура», а остальные – государству. Это соответствовало политике «замбианизации экономики», которую в восьмидесятые годы проводил президент Кеннет Каунда. Руководство назначалось исходя из каких угодно, но только не из профессиональных, соображений, процветало и казнокрадство.

Жители Ндолы, Китве и других крупных городов Медного пояса и сейчас еще вспоминают о крутых парнях из «Каджема», которые на габаритных джипах каждый вечер подруливали к ресторанам и вечерним клубам. Упитанные чернокожие функционеры швыряли деньгами направо и налево, заказывая самую дорогую выпивку, давая самые щедрые чаевые и снимая самых красивых девочек. Тем временем, по мере роста благосостояния членов администрации, добыча камней постоянно падала, а к началу девяностых прекратилась вовсе.

Казалось бы, можно было нанять побольше хороших иностранных специалистов и рабочих, чтобы сделать компанию прибыльной и успешной, но замбийские законы были слишком разорительны для тех, кто поступал таким образом. Обеспечение преимущества собственных граждан на законодательном уровне естественно и логично. Проблема в том, что, допуская местную рабочую силу до такого специфического занятия, как добыча изумрудов, владелец мог быть твердо уверен: абсолютного большинства камней, в том числе самых ценных, ему не видать так же, как и прибыли. Выживать удавалось только крошечным семейным шахтам. Как правило, там добывали изумруды по старинке: с помощью кайла и тачки. Такие предприятия заключали партнерства с богатыми инвесторами, способными вложить в механизацию производства крупные суммы. В договоры вносились соответствующие статьи, по которым тряхнувший мошной пришелец должен был получать львиную долю прибыли.

– На деле все происходит в точности наоборот: инвестор платит, а семейка ворует камни, – пояснил Питер Китчен.

Не спасали ни охранники с автоматами, по численности превышающие шахтеров, ни поставленные над ними надзиратели с пистолетами, ни контролеры, призванные не спускать глаз с надзирателей.

– Распространенное мнение о том, что владение изумрудной шахтой равносильно обладанию станком для печатания денег, – глубокое заблуждение, – продолжил он. – Надо быть готовым к тому, что придется долго тратить деньги без видимой отдачи.

Сам Питер, намучившись и разочаровавшись в возможности наладить нормальную работу в Замбии, перебрался в соседнюю Зимбабве, где продолжал заниматься любимым делом – добычей изумрудов.

В конце прошлого века инвестиционный климат в Замбии постепенно начал менялся к лучшему. Парламент принял Горный кодекс, благоприятствующий инвесторам. Набрались опыта и мастерства гранильщики. Да и замбийские подземные богатства не исчерпываются одними изумрудами.

– Если кто-то хочет купить в Замбии красивые камни, но не разбирается в них профессионально, я бы посоветовал приобрести в изобилии добываемые гранаты, аквамарин, турмалин, аметисты, – посоветовал Сантуш Гарсиа. – Подделки, конечно, тоже не исключены, но встречаются гораздо реже. А что касается перспектив, то к добыче золота здесь лишь приступают, а алмазы вообще никто не трогал.

Пока же, как и в колониальные времена, Замбия остается страной мукубы, а Медный пояс продолжает быть ее визитной карточкой. Даже сейчас, полвека спустя после провозглашения независимости, город Чингола все еще сохраняет относительный порядок и опрятность. По обеим сторонам шоссе, ведущего в город из Китве, растут хвойные деревья. При желании, в лесах можно собирать грибы, в том числе белые. Большая часть Медного пояса расположена еще выше над уровнем моря, чем Лусака, поэтому климат там еще умереннее, еще приятнее для европейца. Не случайно, в городах провинции до сих пор живут тысячи белых.

 

В Медном поясе больше развлечений, чем в других городах Замбии. Только там и в Лусаке действует музыкальное общество, пережившее колониальные времена. Его члены, преимущественно белые музыканты-любители, регулярно, несколько раз в год, организуют гастроли солистов из Зимбабве, ЮАР или Европы. Дают и собственные концерты. Причем на мелочи не размениваются, смело берясь за воплощение таких масштабных творений, как «Реквием» Моцарта или «Мессия» Генделя.

Русской музыки за десять лет жизни в бывших британских колониях на концертах, организованных музыкальными обществами, я не слышал ни разу. Сибелиус, Брух, Дюка, Гранадос, Уолтон – какие только европейские композиторы первого, второго, третьего ряда не привлекали внимания просвещенных замбийских и кенийских дилетантов. Наши соотечественники в эту компанию избранных пробиться не могли.

Правда, один раз концерт русской музыки в Лусаке все же состоялся. Но организовало его не музыкальное общество, а агентство «Россотрудничество», пригласившее выступить солистку Большого театра, меццо-сопрано Ольгу Терюшнову.

– Туча со громом сговаривалась. Ты греми, гром, а я дождь разолью, – пел глубокий, грудной голос, легко наполнявший небольшое помещение конференц-зала пятизвездочной гостиницы «Памодзи».

Достаточно было закрыть глаза, как в воображении возникала хрестоматийная сцена из «Снегурочки» Николая Андреевича Римского-Корсакова. Стоило в антракте ступить за порог кондиционированного зала, как иллюзия исчезала, словно унесенная прочь теплым вечерним ветерком, покачивавшим широкие пальмовые листья.

Слушатели горячо принимали российскую оперную певицу, не жалея аплодисментов и вызывая на бис. Было их немного, около трех десятков. В основном, приезд солистки Большого стал событием для выходцев из бывшего СССР и дипломатов из культурно близких нам стран, вроде Греции и Кипра. Завсегдатаев мероприятий музыкального общества я не заметил, хотя по исполнительскому уровню их любительские концерты и пение Терюшновой сложно даже сравнивать.

Загадка разрешалась постепенно. Со временем стало очевидно, что на восприятии британцами русской музыки, как, впрочем, и русской литературы, кино, истории и чего бы то ни было еще, сильнейшим образом сказывается политика. Если бросить взгляд в прошлое, легко убедиться, что она была враждебной нам всегда: и в царскую, и в советскую, и в постсоветскую эпоху, и даже во время Второй мировой войны, когда мы считались союзниками. В Великобритании, да и на Западе в целом, все, что имеет к нам отношение, в лучшем случае вызывает подозрение, а в худшем – служит поводом к организации крестового похода в фигуральном, то есть пропагандистском, или в самом что ни на есть прямом смысле. Социально-экономический строй и идеология, не раз радикально менявшиеся в России, значения не имеют. Настоящее положение дел с правами человека – тоже, как бы ни пытались уверить себя и других в обратном наши прозападные интеллектуалы.

Россия раздражает самим своим существованием. Тем, что век за веком ее не удается ни покорить, ни игнорировать. Каких бы взглядов ни придерживалось руководство страны, какую бы политику ни проводило, Россия всегда будет восприниматься Западом как враг, который неизбежно встает на пути его планов вселенского масштаба и мешает, ох, как мешает… Когда после многих лет житья за рубежом, ежедневного чтения и просмотра продукции англо-саксонского агитпропа, бесед с его творцами и жертвами окончательно сдаешься и принимаешь это объяснение, поначалу испытываешь разочарование. Слишком уж оно примитивно. Но что делать, если это правда? Иной раз самые простые и скучные выводы – самые верные.

В извечном противостоянии России с Западом музыка, конечно, не играет первую скрипку, но и сводить ее роль к партии контрафагота, тубы, треугольника было бы опрометчиво. Те, чья молодость пришлась на 50-е или 60-е годы прошлого века, помнят, какие страсти кипели вокруг джаза, а те, кто взрослел в 70-е или 80-е, – вокруг рока. Но то была улица с односторонним движением. Сколько бы восторженных од о покорении западных стран нашими рок и поп-звездами ни спели прикормленные журналисты, правда состоит в том, что советская и российская эстрада никогда не становилась там сколь-нибудь заметным явлением. Серьезная музыка – другое дело. Она исполняется, записывается, транслируется и может служить верным отражением того, как воспринимается российская культура и сама Россия. Зеркальце получается пусть и миниатюрным, но не кривым.

Пренебрежение русскими композиторами, демонстрируемое музыкальными обществами в Замбии и Кении, не означает, что их творения игнорируются и в бывшей метрополии. В крупнейших книжных магазинах Лусаки и Найроби продавались британские музыкальные журналы. Из них следовало, что в Лондоне выходили диски с записями не только самых известных наших авторов, таких как Чайковский и Рахманинов, но и тех, кто исполняется нечасто: Аренский, Ляпунов, Калинников, Гречанинов, Мясковский… Регулярно звучали произведения российских композиторов в британских концертных залах. Вместе с тем бросалось в глаза, что круг тех, кого играют не от случая к случаю, а постоянно, жестко предопределен и узок.

Если попытаться сформулировать кратко, то наибольшую благосклонность у британских кураторов культуры вызывают советские и российские авторы, которые сосредоточиваются на темных сторонах жизни. В случае с советским периодом упор делается на циничных пересмешниках, чье творчество стало возведением в Абсолют приема, найденного молодым Густавом Малером в третьей (в другой редакции она четвертая) части первой симфонии – «Траурном марше в манере Калло».

Французский график XVII века Жан Калло отношение к произведению имеет косвенное. Имя известного художника появилось потому, что он любил работать в сатирическом ключе. В действительности музыка навеяна гравюрой Морица фон Швиндта, помещенной в детской книжке и известной всем австрийским школьникам второй половины XIX столетия.

На гравюре изображены звери. Выстроившись в погребальную процессию, они хоронят найденного в лесу мертвого охотника. Издевательски вежливо отдавая почести лютому врагу, зверушки то и дело непроизвольно пускаются в веселый пляс, а потом спохватываются и, продолжая внутренне ликовать, вновь начинают изображать горе. В музыке истинный подтекст сцены выражен с помощью мажорной студенческой песенки «Что ж ты спишь, братец Яков?», которая звучит противоестественно мрачно, потому что подана в миноре. Ей противопоставлен по-цыгански надрывный танцевальный напев. В результате возникает ощущение, что музыка насквозь пропитана лицемерием и цинизмом.

Беспросветный пессимизм и беспощадный стеб, доведенные до крайности и потребляемые в больших количествах, словно концентрированная серная кислота, разъедают общество, разобщают людей, парализуют их волю. Первая симфония Малера, кстати, завершается жизнеутверждающим финалом, в котором звучит светлая тема, олицетворяющая природу и оттеняющая циничный похоронный марш. Судя по статьям музыкальных критиков, британцы прекрасно понимают опасность перекармливания публики «чернухой», поэтому своим соотечественникам выдают отобранные сочинения советских авторов в гомеопатических дозах с целью сугубо воспитательной. Она заключается в том, чтобы с помощью культуры, воздействующей на воображение, закрепить в сознании людей тезисы политической пропаганды, которая рисует Россию земным воплощением ада. Разумеется, такие музыкальные иллюстрации рассчитаны на взыскательных слушателей. Основной массе, филармонические залы не посещающей, предлагается довольствоваться тенденциозными репортажами по телевидению и в прессе.

To koniec darmowego fragmentu. Czy chcesz czytać dalej?