Седьмая вода

Tekst
8
Recenzje
Przeczytaj fragment
Oznacz jako przeczytane
Czcionka:Mniejsze АаWiększe Aa

Глава 4

Арсений

Я сделал несколько кругов по дому, стараясь успокоиться. Вот не собирался же я с ней ругаться! Хотел поговорить нормально! Хотя бы попытаться! Ну вот почему, стоит нам только два слова сказать друг другу, у меня словно какой-то предохранитель в мозгах вылетает начисто. Тот самый, что отвечает за фильтрацию изрыгаемого из моего рта. За последние годы я научился следить за тем, что говорю и даже думаю, и практически укротил свой дикий нрав. Долгие тихие беседы с Мариной открыли мне глаза на то, как я, походя и вроде даже не думая, умудрялся ужасно глубоко задевать людей за живое. Видно, у меня какой-то талант от рождения почувствовать и сказать то, что проймет и сокрушит любого парой фраз. В юности я с жестоким наслаждением постоянно пользовался этой способностью. Особенно когда дело касалось Василисы. Ну, что сказать – я был редким засранцем. Но сейчас, годы спустя, мне казалось, я научился справляться с этим глупым желанием хлестнуть словами побольнее. Работая с отцом, даже слегка лизать зад нужным людям приспособился. Что поделать – бизнес есть бизнес. Потом, когда становилось невмоготу, давал выход своей злости, либо избивая в хлам боксерскую грушу, либо осваивая совершенно новые способы сливать в окружающий мир излишнюю жажду борьбы, а заодно и получать нереальный кайф. Стихия – не человек, она не дает слабины и способна честно и примитивно выжать тебя досуха и дать в ответ не меньше, если только достоин и сумеешь взять. Я вроде как научился в совершенстве управлять своим языком.

Но вот стоило только увидеть эту зеленоглазую ледышку входящей в двери, растрепанную, румяную и с опухшими губами, и в мою бедную голову словно влетел тяжеленный шар для боулинга. Это что же получается, что такой Снежной Королевой она только для меня бывает? А стоит только выйти, и айс-беби тут же становится озером раскаленной чертовой лавы?

И кто, интересно, тот счастливый камикадзе, что ухитрился привлечь ее внимание и даже, похоже, добраться до желанного тела за жалкие несколько часов, что она провела в этом, мать его, городе? Она ведь не могла за это время успеть увидеться с этим гребаным засранцем Марком? Ведь нет? Но логика подсказывала мне, что город у нас не такой уж большой, намного меньше Ларискиной способности трепаться. Но ведь пять лет назад Василиса оставила его и сбежала, не оглядываясь, отдав мне перед этим нечто совершенно бесценное. Мне – не ему! И хотя я, по своему обыкновению, тогда все испортил, но неужели спустя пять лет она одумалась, пожалела и решила начать все с ним заново? Нет! Только не Василиса Прекрасная, не прощающая и не дающая второго шанса. Я сжал голову ладонями, стараясь выгнать весь тот бардак, что в ней приключился от одного только присутствия этой чертовки. А ведь еще и суток не прошло! Хватит себя накручивать и выдумывать то, чего нет!

Все эти картинки с Василисой и Марком – это просто черно-белые старые фотки из прежней жизни. Я позволяю воспоминаниям занять место реально возможных событий. Весь вечер я провел, думая, как подступить к разговору с этой мисс Айсберг. Блуждая после работы по супермаркету, я чисто машинально выбирал то, что она любила раньше, напрягая память и воскрешая детали. А потом сидел тут и ждал ее час за часом, накручивая себя все больше. На самом-то деле все, что мне от нее нужно, – это минут пятнадцать честного разговора, который даст мне ответы на мучающие меня уже пять лет вопросы. Ведь так? По-хорошему, вообще плюнуть и растереть на то, что случилось между нами тогда. Что такого-то? Примитивный акт, повторяющийся миллионы раз с начала времен. Все проходят через это и не страдают и не мучаются никакими вопросами. Почему же меня это никак не отпустит? Почему держит, мешая спать по ночам, не давая просто взять и пойти дальше? Вот у самой-то Василисы с этим, похоже, никакой проблемы нет. Смылась в свою столицу и живет себе с этим лощеным актеришкой. Я даже не выдержал и нашел их совместные фото в сети. Стало еще паршивей. Не нужно было иметь до хрена ума и проницательности, чтобы увидеть близость между ними двумя. Рядом с ним Василиса смотрелась раскованной и даже счастливой, и это точно не игра на камеру. И этот Кирилл смотрел на нее с восхищением и даже обожанием. Еще бы, несмотря на всю свою внешнюю привлекательность, я бы сказал, просто приторную идеальность, придурок явно понимал, что за сокровище ему перепало. Он, небось, не изводил ее придирками много лет подряд и не лажал на каждом шагу. Не портил все, едва открыв рот, даже когда на самом деле хотел все исправить. И ему наверняка не нужно насиловать свой мозг в попытке найти способ показать Василисе Прекрасной, что он работал над собой и стал другим человеком.

Но, черт возьми, он и не жил с этой личной катастрофой через стенку много лет. Не наблюдал, как она из голенастой лягушонки превратилась в девушку, от взгляда на которую воздух в моих легких становился камнем, а кровь в венах – долбаным потоком раскаленного металла. Не чувствовал себя истязаемым каждое утро, ожидая ее появления за общим столом, где она замечала меня даже меньше, чем тарелку своих чертовых хлопьев, да и то, только если я нагло выхватывал их из-под ее хорошенького носика. Не мучился непроходящим стояком, наблюдая за ней украдкой, как вор. Не дрочил раз за разом, представляя, что между нами нет этой проклятой стенки, и это она прикасается к моему телу. Не кончал, трясясь и скрипя зубами, стоя под теплыми струями воды, слушая, как в ее душе за стенкой шумит вода, и воображая, как по обнаженной шелковистой коже бегут капли, как выглядят ее соски, и какой она может быть на вкус, потому как запах я знал в мельчайших нюансах. Я мог натрахаться до изнеможения и буквально приползти домой под утро, тайком пробравшись по балкону, общему для наших комнат, но стоило остановиться перед стеклянной дверью в ее комнату, и я опять начинал ощущать себя тем самым лузером из греческого мифа, который мы проходили когда-то в школе. Не помню, что он там накосячил, но «добрые» боги наказали его тем, что он мог вечно есть, но никогда не чувствовал насыщения. Что-то типа того. Вот и я, облажавшись в самом начале, мог теперь сколько угодно пялиться и исходить слюной, но дотянуться не мог. Но не значит, что не пытался.

На самом деле то, насколько изменилась моя мелкая лягушонка, я заметил спустя года полтора совместной жизни. Было лето, и мы с Марком валялись на пляже. Лежали в засаде, можно сказать, лениво провожая взглядами поток проходящих мимо девушек, в поисках очередных жертв на ночь. Жизнь в приморском городе оказалась удивительно приятным занятием, особенно летом, когда тысячи желающих получить приятные воспоминания от отпусков молодых женщин расхаживали вокруг почти голыми. Мне весной уже исполнилось семнадцать, а Марк был на полгода старше, и мы оттягивались от души, стремительно повышая количество зарубок на воображаемых столбиках своих кроватей. Я пропадал целыми днями и ночами, приходя домой только чтобы помыться, упасть лицом в подушку, а проснувшись, переодеться и опять исчезнуть. С Царевной-лягушкой я не виделся по несколько дней, но, даже и столкнувшись едва, успевал отпустить пару колкостей, как она уходила, нагло игнорируя меня.

Я прикрыл глаза, устав пялиться на загорелые тела. Вечером нас ждала очередная отвязная тусовка, так что стоило вздремнуть, чтобы позже поддержать свою репутацию реального жеребца.

– Эй, братан, глянь, а это не твоя ли сестрица? – пробормотал Марк, и я приоткрыл глаз, ожидая увидеть привычное угловатое недоразумение в вечно висящей мешком одежде.

Но, пошарив глазами, ничего подобного не заметил и уже собирался сказать, что друг ошибся, как тут легкий ветерок разметал выбившиеся из косы пряди у стоящей неподалеку девушки. Солнце сверкнуло, высвечивая неповторимые переливы цвета в волосах. Все оттенки золота – от красно-червонного, до почти белесого, выцелованного солнцем. Я всегда дразнил Ваську, говоря, мол, мать-природа не решила, какого цвета волосы дать такому недоразумению, вот она и носила их всегда заплетенными в тугую, толстенную косу. По совести говоря, нужно признать, что волосы у нее были замечательные – настоящее украшение, как и эти изумрудные ледышки-глаза, но хрен бы я признал это тогда. Но в тот момент, увидев переливы, словно волшебным ореолом окружившие ее лицо, я подавился воздухом. Василиса стояла напротив тощего, долговязого парня, который, судя по бледноватой коже, совсем недавно приехал на отдых. По сравнению с ним мы с Марком были неграми. Эта приезжая бледная немочь что-то втирал Ваське, лыбясь, как счастливый идиот, и не сводя с нее зачарованных глаз. А на ней вместо обычного какого-нибудь цветастого балахона было нормальное бикини нежно-голубого цвета, которое просто поразительно смотрелось на загорелой гладкой коже.

– Твою мать, когда она успела-то так измениться? – Марк, сглотнув, буквально жрал взглядом Ваську, а мне остро захотелось двинуть ему локтем в кадык, чтобы он надолго озадачился чем-то, кроме моей сводной сестры.

Потому что я в ту секунду как раз задавался тем же вопросом. Как я мог не заметить, что нескладеха, живущая через стенку и практически каждый день мелькавшая у меня перед глазами, стала превращаться в ТАКУЮ девчонку. Исчезли все острые углы, откуда ни возьмись появилась маленькая, но потрясающе соблазнительная грудь. Чтоб мне сдохнуть, ей всего пятнадцать! Но уже сейчас каждая линия ее тела, каждый изгиб и впадинка притягивали взгляд намертво, настойчиво вещая, в какую ослепительную женщину она превратится спустя всего пару лет.

Васька рассмеялась над наверняка тупейшей шуткой дрыща, и звук ее искреннего смеха был как удар в грудь страшной силы. Опьяняющая волна жахнула в голову, смешивая все мысли. Вот оно, значит, что имеют в виду, говоря «голова закружилась от возбуждения». Я смотрел на ее губы, на то, как она, смеясь, чуть откидывала голову, обнажая нежное горло, и чувствовал, как во рту случилась настоящая Сахара, которая совсем не результат вчерашнего похмелья. Скулы свело до онемения от того, как дико захотелось впиться в эту потрясающую кожу ртом и пальцами. Желание вцепилось в мой пах, и я почувствовал, что у меня встает, да так стремительно, что хотелось заорать от тягучей боли. Схватив полотенце, я скомкал его на своих коленях, чувствуя, как столь незнакомый моей наглой натуре стыд делает окружающую жару просто нестерпимой.

 

Да что же это, на хрен, такое? Это же Васька! Стремненькая, тощая, та самая мельтешащая передо мной каждый день сыкуха, что и была, я не могу захотеть ее! Ни при каких, млин, обстоятельствах. Но тут до меня опять донесся смех Васьки, и мой член дернулся под полотенцем, а яйца свела судорога, демонстрируя, куда я могу засунуть себе эти размышления. Рядом резко выдохнул Марк.

– Твою же ж мать, – тихо сказал он, – а она…

– Ты даже думать не смей в эту сторону, – рыкнул на него я.

– Да я же шучу просто, братан. Она же еще мелкая совсем, – примирительно произнес Марк.

– Ты это кому другому скажи, придурок озабоченный. – Я многозначительно опустил взгляд на его плавки.

– Упс! – заржал он. – Прости! Условный рефлекс, твою дивизию!

Явно страдая наклонностями самоубийцы, тощий воздыхатель Васьки протянул наглую конечность и, поймав одну из непослушных прядей, нежным движением заправил ей за ушко, а потом как бы невзначай провел пальцами по ее шее. Хитрый, мать его, ублюдок! Мое возбуждение тут же обратилось в ярость, и кулаки сжались сами собой. Нацепив хреново полотенце на бедра, я пошел в сторону сладкой парочки.

– Эй, ты куда? – Марк вскочил и последовал за мной.

– Воспитательную работу проводить! – рыкнул я. – О вреде ранней половой жизни.

– А, ну да, в этом вопросе ты специалист, блин, равных нет, – продолжал ржать, как конь, мой друг, следуя за мной.

В этот момент Васька заметила нас, и ее глаза распахнулись сначала в удивлении и шоке. Но потом она, видимо, что-то разглядела в моем лице, и они сузились от ярости.

– Только посмей, – тихо и гневно сказала она, буквально убивая меня взглядом.

Что она имела в виду? Ну, может, то, что, придя в ее школу, я создал вокруг нее «мертвую зону». Дело в том, что я в первые же дни поставил на место всех прежних школьных «звезд» и воцарился, можно сказать, единолично. И на правах правящей особы запретил любой особи одного со мной пола даже близко подходить к моей «младшей и горячо любимой» сестренке. Не то чтобы я думал, что есть много реально желающих, это ведь лягушонка в коробчонке, но я видел, как это задевало и бесило Василису, так что мне по-любому бальзам на душу за ее домашний игнор. И вот сейчас она прожигала меня насквозь своими зелеными лазерами, явно понимая, что хорошего от меня ждать не стоит. Может, и так, но нечего шататься с какими-то подозрительными типами и хохотать над их тупейшими шуточками так, словно он величайший хренов комик в мире! Мне так и не улыбнется ни разу, а тут, надо же, как весело!

– Привет, ребята! – оскалился нам этот недоделанный Задорнов, когда мы остановились рядом. – Вы, похоже, местные?

– Мы-то местные, чувачок, – одарил я его в ответ такой улыбкой, что акулы в нашем местном океанариуме должны были сдохнуть от зависти. – А ты, вижу, нашел нашу с Марком пропажу?!

– Заткнись! – очень тихо сказала Васька.

Ну, нет уж, хрен тебе, дорогая сестричка.

– Вашу пропажу? – захлопал зенками бледный дрыщ.

– Ну да. Мы вчера втроем так отжигали, что просто чуть сердце не останавливалось. А сегодня утром с Марком глаза продрали, а наша-то Васенька пропала! – У лягушонки глаза стали на пол-лица, а рот раскрылся в возмущении. – Но теперь-то вижу, что ты, детка, решила для полного комплекта еще и четвертого найти? Понимаю тебя, котеночек, ты за ночь выжала нас с Марком, ухайдокала вчистую. Ты уверена, что у парнишки здоровья-то хватит, солнышко?

Мой голос прямо мед в сахаре, и смотрел я на нее так плотоядно, что даже полному дауну все стало совершенно очевидно. Надеюсь.

Сзади сдавленно хрюкнул Марк, личико Васьки стало менять цвет и пошло пятнами, пока она судорожно хватала воздух. Дрыщ побледнел и, кинув на Ваську презрительный взгляд, пробормотал что-то невнятное и ретировался, как и не было. Васька очнулась и сначала беспомощно посмотрела вслед этому бледному придурку, в большущих глазах блеснули слезы. Я почувствовал прилив стыда, но он не затмил радости от того, как легко удалось спровадить этого любителя распускать ручонки. Не то что бы я постеснялся вырубить его, если бы пришлось, прямо на многолюдном пляже, но тогда меня опять ждали бы долгие и проникновенные лекции отца о моих поступках и умственных способностях.

– Что я тебе сделала? – выкрикнула Васька и, сжав трогательно маленькие кулачки, подступила ко мне. – Почему ты такой урод моральный?!

Голос ее дрожал, срываясь почти на визг, а взгляд обещал мне геенну огненную как минимум.

– За что ж ты так со мной, сестренка? – паясничая, закатил я глаза несчастно. – Я тут о чести твоей девичей пекусь, а ты на меня прям с кулаками!

– Да как ты смеешь! Прекрати лезть ко мне, идиот безмозглый! Что хочу, то и делаю! – выкрикнула она мне в лицо, буквально сгорая от злости. – Вот захочу и подцеплю себе прямо сейчас какого-нибудь кобеля озабоченного, как ты, и буду с ним делать все то, что ты со своими девками делаешь! И являться тоже только к утру буду, через балкон!

Резко развернувшись, она, шмыгая носом, мотанула по пляжу, причем совсем не в сторону дома. Тут уж меня накрыл настоящий приступ злости. Мысль о том, что какой-то ушлепок будет делать с ней то, что творим мы с Марком иногда, и она это ему с радостью позволит… Ну уж нет! В пару прыжков я догнал ее и крепко ухватил за локоть.

– А вот это все вряд ли, мелочь лягушачья! – насмешливо зашипел ей в ухо. – Кто на такую, как ты, поведется, чтобы творить то, что я делаю с девушками? Так, может, поимеют разок полустоячим, и то, если рядом никого посимпатичней не окажется!

Василиса дернулась, а из глаз брызнули слезы. Мой удар, как всегда, достиг цели. Худенькие плечи поникли, и она стала вырываться отчаянно, покраснев так, что краска залила не только лицо и шею, но и грудь. И неожиданно это снова ударило мне в голову тяжкой волной возбуждения. Захотелось сломить эти ее трепыхания и поцеловать так, чтобы она забыла, как дышать.

– Ты идешь домой и сидишь там тихо! – рявкнул на нее я, загоняя вглубь ненужные мысли.

– Отпусти! – рванулась Васька, но я только схватил поудобнее. – Ты мне никто! Не смей лезть в мою жизнь! Буду делать, что хочу!

– Замолкни, дурында малолетняя! Марк, забирай шмотье, надо эту бестолочь домой отвести и родокам на руки сдать!

Потом я волок упирающуюся Ваську домой, а она ругалась как сапожник и повторяла, как же меня ненавидит. Вот уж даже не знал, что эта тихоня и слова-то такие знает. А дома я сдал ее с потрохами отцу и Марине, добавив к реальности немного красок и изобразив заботливого старшего братца, который печется о моральном облике бедной сестренки. Немного красноречивых подробностей о том, что бывает с глупыми малолетками, которые шляются в одиночку с малознакомыми взрослыми парнями, дали нужные результаты. Я в своем рассказе прибавил Васькиному ухажеру эдак пяток лет и парочку нескромных поцелуев и его рук не там, где надо, и все – слезы и оправдания лягушонки оказались бессмысленными. Вердикт был именно такой, как я ожидал. Отныне у нее был комендантский час. Плюс ходить на пляж и вообще в город ей теперь разрешалось только в моем сопровождении или с родителями. Васька заявила, что она меня ненавидит и в таком случае лучше просидит в доме до самого сентября, и убежала в свою комнату. А что? С чувством исполненного братского долга я вернулся к Марку, и мы отправились на поиски приключений.

– Слушай, бро, а ты… ну, не слишком жестко с ней? – через время смущенно спросил друг.

– Не лезь, куда не просят! – огрызнулся я.

Тогда я, можно сказать, торжествовал победу. Хотя радость долго не продлилась. Если и раньше между нами были легкие заморозки, то с того дня воцарился долбаный ледниковый период. И продлился он до той ночи, которую я хочу, да при всем желании забыть не могу. Сколько всего было: всяких ночей – разгульных, грязных, даже сумасшедших, о которых и вспоминать-то стыдно, хоть и приятно. Но почему жить нормально не дает именно та одна? Почему плодит в голове вопросы? Почему из всех девушек, что у меня были, запах этой лишает меня самообладания? Почему лед ее безразличия сжигает меня, как напалмом?

Ветер на улице крепчал, и ветки мотылявшегося под его натиском старого ореха стучались в стены и крышу, словно заблудшие души, молящие о приюте. Я поднялся в свою комнату и повалился на кровать. Надо бы вздремнуть пару часов и выдвигаться. Но проклятые стены были недостаточно толстыми, чтобы не слышать, как Васька ходит по комнате. Потом заиграла мелодия ее сотового, и я услышал ее голос и смех. Кто ей звонит и заставляет улыбаться? Тот, с кем провела сегодняшний вечер, или столичный дружок? Для них она смеется и воркует, заставляя мои кишки сворачиваться в узел от зависти. Разговор закончен, и снова звуки. Я их помню все, выучил за те годы, что она жила здесь. Вот сейчас она ложится на постель, что прямо за моей стеной. Какая-то пара десятков сантиметров разделяют ее тело и мое. И, как и много лет назад, от осознания этого факта моя голова как в огне, а член начинает рвать ширинку. Господи, пять лет ее не было, но вот она здесь, и, оказывается, ничего для меня не изменилось. Прижавшись ухом к стене, я слушаю, как она вертится в постели. Интересно, она хоть раз думала обо мне, о том, как мы близко? Вот уж вряд ли. За стеной раздается тихий стон, и меня едва не выгибает от жесткого удара вожделения, а все тело покрывается испариной. Я освобождаю свой стоящий колом член и обхватываю его, крепко сжимая и глухо ругаясь сквозь зубы. Кладу левую руку на стену и закрываю глаза, представляя, что под моими пальцами не холодная перегородка, а нежная, горячая кожа Василисы. Я вспоминаю, какая она на ощупь, провожу языком по губам, смакуя в памяти вкус. Сдавливаю свой чертов член сильнее и хриплю, воскрешая ощущения того, какой она была вокруг меня. Я ненавижу себя за то, что снова поддаюсь этой слабости, но двигаю рукой все быстрее, мои бедра толкаются вверх, а позвоночник становится стальным раскаленным прутом, который гнет со страшной силой приближающаяся разрядка. Каждая мышца словно окаменела от дикой судороги, я сжимаю зубы до хруста, чтобы не дать вырваться из меня ее имени вместе с остро-болезненным оргазмом. Меня трясет и выгибает, пока я не изливаюсь без остатка. Боже, как же я проклинаю тебя, Васька! Из-за тебя я чувствую себя жалким и никчемным извращенцем. Почему мне, взрослому, здоровому мужику в сотни раз приятней дрочить вот так с мыслями о тебе, лежащей прямо за стеной, чем трахать до одури любую другую женщину в этом гребаном мире? Что ты за неизлечимая болячка, засевшая в моем разуме?

Когда-то, годы назад мне казалось, что это творится со мной только потому, что она была под запретом, недоступна. Что если я хоть раз получу ее, то отряхнусь от этих диких изнурительных фантазий и спокойно пойду дальше, забыв о ней. Но разве стало лучше теперь, когда я знаю, как она может ощущаться подо мной и вокруг меня?

Ну да, то, что я спустя пять лет лежу и сжимаю свой член, мокрый от пота, вцепившись пальцами в долбаную преграду между нами, прямо-таки иллюстрация к тому, как я бодро шагаю по жизни, выкинув эту занозу из своей головы.

На все еще трясущихся ногах я иду в душ смывать с себя следы своего позора. Спать все одно не получится. Лучше пойти потом вниз и заняться снарягой, там, вроде, после последней каталки надо было «коцку» одну проклеить. Да, надо дать работу рукам и телу, чтобы выгнать мысли. Ветер и море должны прочистить мои мозги, а уж завтра я найду способ и верную линию поведения, чтобы поговорить уже на чистоту с Василисой. Знаю, что никаких шансов сблизиться у меня нет. Но я хочу получить ответы на свои вопросы, попросить прощения за то, что был таким мудаком раньше, и пойти, наконец, дальше. Прошлое должно стать прошлым.