Восхищение

Tekst
6
Recenzje
Przeczytaj fragment
Oznacz jako przeczytane
Jak czytać książkę po zakupie
Nie masz czasu na czytanie?
Posłuchaj fragmentu
Восхищение
Восхищение
− 20%
Otrzymaj 20% rabat na e-booki i audiobooki
Kup zestaw za 47,77  38,22 
Восхищение
Audio
Восхищение
Audiobook
Czyta Пожилой Ксеноморф
25,73 
Szczegóły
Czcionka:Mniejsze АаWiększe Aa

«Он был худощав, небрежен в одежде, редко брился. Кофе предпочитал дешевый, купленный в ларьках у остановок, сигареты курил без фильтра. Квартирку снимал однокомнатную, в сорока минутах езды от метро, чтобы дешевле…»

Сиянье ее глаз


Мои клиенты – люди чуть за тридцать. Те самые, которые родились в середине восьмидесятых, а в лихие девяностые бегали в коротких штанишках и не успели понюхать пороху.

Про «порох» и «лихие» очень любит рассказывать Пал Палыч. Он мастер продажи страховки. Бог в дорогом костюме, с золотистыми кучерявыми волосами, ухоженный и очаровательно пахнущий. На него приятно смотреть. Был бы я девушкой, влюбился бы без оглядки.

Пал Палыч клал ноги на стол, на американский манер. Спинка кресла скрипела под его телом. Рядышком стояла обязательная чашка кофе, а в пепельнице тлела кубинская сигара. Или не кубинская, но дорогая, даже если он ее покупал на рынке возле офиса.

– Нестреляные воробьи, – говорил он. – Золотая молодежь. Вступили во взрослую жизнь, когда эпоха «малиновых пиджаков», к сожалению, закончилась. Они не дрались насмерть двор на двор, не отстаивали свои права за школой при помощи металлических прутьев, не нюхали клей в пакетах и даже не знают, чем «ТТ» отличается от «ПМ». – Пал Палыч потягивал сигару, пуская густые облака сизого дыма. – В чем-то я им даже завидую. Беззаботная жизнь, смелый взгляд в будущее, стабильность и все такое. Как сыры в масле катаются.

О да. Наши клиенты.

В конце девяносто девятого Пал Палыч основал страховую компанию «Светлое будущее». Вложил в нее сбережения, накопленные в девяностые. Его друг по техникуму, наш второй директор, Игорь Сергеич, блеснул талантом и придумал гениальнейшую акцию.

Слоган акции: «Ваше здоровье – ваш капитал!»

Игорь Сергеич любил креатив. Трепетала в его душе этакая творческая жилка, не дававшая покоя.

До сих пор по Питеру висят старенькие потрепанные растяжки, с которых на прохожих смотрит здоровая и счастливая семья из трех человек. Папа – жизнерадостный мужчина лет тридцати, с аккуратной прической, в синем свитере, из-под которого торчит воротник рубашки. Мама – улыбающаяся блондинка с макияжем в стиле девяностых, одетая во что-то домашнее и уютное. И ребенок – рыжий кучерявый мальчишка с зеленовато-голубыми глазами. Он вообще ангел. Смотришь и умиляешься.

Посыл был прост. Девяностые с их криминальными разборками, перестрелками на Пушкинской и на Невском уходили в прошлое. Наступала эра стабильности, Путина, здорового образа жизни. Главная ценность, как тонко подметил Игорь Сергеич, – человеческая жизнь. Несомненно – здоровая и правильная.

– Застрахуйтесь на ближайшие десять лет, – говорил он с экранов телевизоров в купленный прайм-тайм, за десять минут до программы «Поле чудес», – и если за это время с вами ничего не случится, вы ни разу не воспользуетесь страховкой, достойно проживете десятилетие, подтвердите здоровый образ жизни, то мы заплатим вам два миллиона рублей! Мы поддерживаем нацию. Мы поддерживаем русский народ!

Фишка Игоря Сергеича была в том, что он уютно улыбался. Еще у него были красивые глаза, которые хорошо смотрелись по ТВ. Очень хотелось доверять этому человеку. После рекламы в «Светлое будущее» обратились сотни клиентов.

Дальше в дело вступал Пал Палыч.

Он объяснял клиенту суть акции. Необходимо застраховать жизнь на десять лет. Первоначальный взнос небольшой – двадцать пять тысяч рублей. Существует ежемесячный платеж в пятьсот рублей. Сумма каждый год индексировалась (к две тысячи девятому, когда подошло время выплат первым клиентам, сумма ежемесячного платежа выросла до двух с половиной тысяч). По истечении десяти лет с момента заключения договора, если все условия были выполнены, клиенту возвращалась сумма взносов, компенсировались расходы и выплачивалась премия «За здоровый образ жизни» в размере тех самых двух миллионов.

Пал Палыч умел продавать страховку. Ни один клиент за пятнадцать лет работы не ушел от нас. Никто не пожаловался. Были даже те, что уже успели получить назад свои деньги и засветиться по телевизору.

– А все почему? – спрашивал Пал Палыч, докуривая сигару. – Потому что люди перестали бояться. Десять лет – короткий срок. За это время ничего не может случиться, не правда ли? Каждый из этих молодых людей считает, что в наше-то время никто не устроит стрельбу в центре города, а угодить под случайную пулю сложнее, чем заболеть какой-нибудь африканской лихорадкой. Наивные люди. Мне они нравятся.


Каждую пятницу я сдавал Пал Палычу отчет по клиентам.

Я вел в компании так называемых «счастливчиков», тех, кто заключал договора в начале двухтысячных и почти подобрался к порогу своего здорового десятилетия. Как правило, каждый квартал выскакивало два-три «счастливчика».

Я сидел в квадратном аквариуме, где три стены из четырех были из стекла, и прекрасно видел приемное отделение (четыре менеджера с компьютерами, охранник, стойка регистрации). Я очень любил наблюдать за посетителями. Граждане, которые приходят страховать свои жизни на десять лет вперед, как правило, выглядят счастливыми. Они уверены в завтрашнем дне, считают себя бессмертными, здоровыми, умными и умеющими обмануть жизнь. А еще они гонятся за легкими деньгами. Это как сыграть в беспроигрышную лотерею, в которой всего-то нужно не менять образ жизни, смотреть по сторонам, когда переходишь дорогу, и верить в то, что твое сердце достаточно хорошо работает, чтобы протянуть еще три тысячи шестьсот пятьдесят дней. Милые наивные люди. Они думают, что на финише получат суперприз. Два миллиона рублей – это не та гигантская сумма, которая позволит решить все проблемы, но достаточно привлекательная, чтобы попробовать.

Мне приятно смотреть на их светлые, наивные лица, следить за движением их губ, считывать их улыбки. Сейчас этим людям двадцать или около того. А через десяток лет они станут моими клиентами.

Мир в стабильности – что может быть лучше?


В отчете по клиентам на этой неделе у меня значилась всего одна строчка.

Женщина, тридцать два года, не замужем, детей нет. Живет в квартире, которую купили родители. Банальное в своей простоте имя – Екатерина. Работает менеджером в какой-то средней фирмочке, продает кексы из Финляндии в торговые сети. Скучная, должно быть, жизнь.

С фотографии в анкете на меня смотрело молодое красивое лицо. Светлые волосы, большие глаза, пухлые губки. И почему одна, интересно?

В феврале две тысячи пятого купила страховку по акции, с тех пор исправно вносила в фонд компании ежемесячные взносы. Образцовый клиент. Через четыре месяца исполнится ровно десять лет с момента заключения договора… я пробежал на калькуляторе по суммам выплат… Девочка сможет купить себе однушку где-нибудь на границе с Ленобластью, ни капли не напрягаясь. Молодчина. Десять лет здорового образа жизни. В чем-то я ей даже завидовал.

На машине до ее дома ехать чуть больше полутора часов с учетом зимних питерских пробок. Я оставил автомобиль во дворах за несколько кварталов, а сам прогулялся по тихим заснеженным улочкам спального микрорайона. Чувствуется в питерской зиме какая-то сказка. Хочется вздохнуть полной грудью, загрести рукой снега, смять его в тугой комок и бросить в чье-нибудь облепленное бумажными снежинками окно.

Пал Палыч любил повторять, что для многих людей жизнь – это и есть сказка. А два миллиона рублей – мечта. Сказки всегда должны заканчиваться хорошо, останавливаться на каком-то моменте, когда все счастливы и никто не думает о том, как будут развиваться события дальше. В сказках необязательно, чтобы мечта сбылась. Главное – ощущение счастья от прикосновения к этой мечте.

– Мы продаем людям сказку, – говорил бог с золотыми волосами. – Они живут в сказке десяток лет, шаг за шагом приближаясь к мечте. За три-четыре месяца до того, как мы должны выплатить им деньги, люди абсолютно и безоговорочно счастливы. Это ключевой момент их жизни. Самое лучшее мгновение. Хочется поставить его на паузу и написать «КОНЕЦ», потому что осталось немного, а потом вряд ли станет лучше.

Он, безусловно, был прав.

Я дошел до нужного подъезда, разблокировал электронный домофон. Дом был старенький, панельный. Внутри классика – мутная лампочка, зеленые батареи, на полу листовки: «Интернет за 0 рублей», «Чиню окна», «Сниму порчу». На коричневых дверцах лифта маркером написано, что Оля с третьего этажа – шлюха.

Я запрыгнул в лифт, поднялся на девятый этаж. Набрал на телефоне номер.

Гудок, еще один, женский голос:

– Да, слушаю?

– Катя? – Я улыбнулся. Люди чувствуют, когда им улыбаются.

– Да, верно. А вы?..

– Артем, Артем. Не узнала, что ли, красавица? Я, это, поднимаюсь. Ты ж ключи от офиса забыла. Кто завтра откроет? – Я остановился напротив ее двери. Сказал в трубку радостно: – Звоню!

Вдавил кнопку звонка. Почти мгновенно щелкнул замок. Дверь приоткрылась.

На вид и не скажешь, что ей за тридцать. Милая девушка, ухоженная, симпатичная. Одета в футболку и джинсы. На ногах розовые – розовые! – тапочки.

Я не дал ей времени сообразить, что не существует никакого Артема. Тяжело навалился на дверь, толкнул, ворвался внутрь. Одной рукой зажал рот, второй ударил кулаком в солнечное сплетение, сбивая дыхание. Ногой закрыл дверь. Екатерина (Катя, Катенька) выпучила глаза, я помог ей сесть на пол, а потом взял ее красивую голову двумя руками и сильно ударил о стену. Брызнула кровь, девушка едва слышно вскрикнула и осела, потеряв сознание.

Пал Палыч прав, когда говорит, что нынешние люди живут не нюхнув пороху. Они перестали бояться. Они превратились в наивных и доверчивых.

Я оттащил Катеньку в кухню, уложил возле двери на балкон. Потом плюхнул на стол спортивную сумку. Расстегнул молнию.

Внимание – акция. Пал Палыч любит, когда приходит подробный недельный отчет. Это его увлечение – читать то, что пишут сотрудники. Надо закрыть все графы, проставить все галочки и заполнить комментарии. Победителю – приз.

 

Пал Палыч отобрал меня из сотни рыжих голубоглазых мальчиков. Не знаю, чем я так выделялся, но точно помню тот момент, когда он склонился надо мной, такой большой, добрый, златовласый и приятно пахнущий.

– Как звать? – спросил Пал Палыч.

– Коля, – ответила моя мама. – У него уже есть опыт, он у нас снимался в рекламе, да, Коля?

Мама нагло врала. До этого я снимался один раз, у маминой знакомой. Меня посадили в обнимку со слюнявой собакой и велели улыбаться. Это была реклама собачьих консервов, которая никогда не увидела свет. Но мама взяла у знакомой образцы, распечатала их и говорила всем, что ее сын – звезда рекламы.

Пал Палыч потрепал меня по голове и сказал:

– Отлично, годится!

В двухтысячном, то есть пятнадцать лет назад, я стал официальным лицом страховой компании. Растяжки и плакаты пестрели по всему Петербургу. Кто-то несколько раз даже узнавал меня на улице. В общем, то был пик славы.

Я фотографировался для рекламы «Светлого будущего» четыре года. Потом Пал Палыч решил, что достаточно заявил о себе, и принялся собирать урожай клиентов. Я не устану повторять, что он бог продажи. Даже моя мама купила страховку.

Сниматься я начал в девять, а закончил в тринадцать. Еще через год мама, придя домой, обнаружила, что я выколол глаза нашему коту, крохотному сиаму по кличке Блэк. Я не любил Блэка: он вечно мяукал под дверью моей комнаты, а еще надо было выгуливать его по вечерам. Но глаза я выколол по другой причине. Я хотел хорошенько их разглядеть.

Признаюсь честно, глаза – это моя страсть. Я готов разглядывать их бесконечно. Голубые, коричневые, темно-синие, черные, с крапинками и без, с округлым ободком, с большими или, наоборот, маленькими зрачками. Есть что-то во всем этом многообразии… завораживающее.

Я любил ловить взглядом сиянье чьей-нибудь радужной оболочки. В радужке отражался я сам – крохотный и заинтересованный.

Радужка – от слова «радость», верно? Мне хотелось разглядеть эту самую радость, поймать ее, насладиться ею. Можно назвать это увлечением. Хобби.

Да, я псих ненормальный. Мама вдолбила это несложное словосочетание с поркой. Пощечины сыпались рекой. Я помню, как болталась моя голова, готовая вот-вот оторваться, а щеки налились красным и болели так, словно по ним провели наждачной бумагой. Мама была специалистом по порке и пощечинам. Я бы дал ей первое место в каком-нибудь чемпионате, где за порку ребенка можно было бы получить золотой ремень с гравировкой на бляхе.

Псих ненормальный – это про меня. До четырнадцати лет, за каждую мало-мальскую провинность, звонкий – шлеп! – удар ладони по щеке. Вопль:

– Ты с ума сошел? Псих! Я из тебя вышибу дурь-то!

Главное, что я усвоил в детстве, – никогда не показывай, что ты чего-то не усвоил. Хорошая пощечина и удар ремня по голой заднице должны убедить маму, что она тебя воспитывает. Тогда следующие пощечины будут слабее, да и штаны можно не спускать.

Именно поэтому я больше не допускал промахов с котами. Я извлекал их глаза в подвале нашего дома. Дверь в подвал под лестницей всегда была открыта. Внутри было тепло и влажно, пар облизывал мое лицо. Я уходил по коридорам вдоль больших труб, обмотанных стекловатой, прятался в укромном уголке, на изломе света желтой лампы и черноты, и, только убедившись, что поблизости действительно никого нет, вынимал из рюкзака кота и ножницы.

За год с небольшим я тщательнейшим образом изучил глаза двенадцати котов.

Глаза – это снежинки души. Неповторимые и завораживающие. Встаньте перед зеркалом. Всмотритесь в радужную оболочку. Впитайте ее нежную разноцветную мякоть, искристые линии, влажные изгибы. Насладитесь непревзойденным узором, который пульсирует и дрожит в ответ на любое ваше движение. Этот глаз уникален. Другого такого не будет в мире. Светло-коричневый с голубыми волнистыми жилками. Или, быть может, тускло-оранжевый с треугольными серебристыми изгибами. Синий с зелеными волнами и набухающими желтыми точками? Какой угодно. За ним, за вашим глазом, скрывается душа. Тоже уникальная и неповторимая.

О, как же я хочу в нее заглянуть.


– Катерина, вы прекрасны, – говорил я, склонившись над девушкой.

Ее глаза завораживали. Горчичного цвета, с крохотными, едва уловимыми синеватыми узорами. Кровеносные сосуды, утонувшие в меланине. Смотреть в эти глаза – словно проваливаться в сон.

Я специально отрезал веки, чтобы Катя не могла моргать. Мне хотелось насладиться.

Я пошел к кухонному столу, на котором разложил инструменты.

Катю я привязал к батарее. Ноги крепко затянул скотчем. Голову зафиксировал. Рот заклеил.

Ее глаза наверняка упругие и чуть мягкие, как идеально зрелые виноградины. Очень хотелось подержать их в руках.

Чтобы глаз был идеальным после извлечения, его нужно подготовить. Впрыснуть фиксирующий раствор, дождаться, пока глаз онемеет. Я не жестокий человек, и не люблю, чтобы люди мучились. Но, к сожалению, идеальный глаз – глаз живого человека. До извлечения.

Я взял со стола шприц с раствором. Рецепт его в Интернете не найти. Я подобрал раствор методом проб и ошибок. Что-то среднее между формалином и закрепителем для старых фотокарточек. Сохраняет живую гибкость глаза, фиксируя ткани, даже когда они уже повреждены. Просто надо подождать около девяти минут.

Катя глухо замычала. Она обо всем догадалась, конечно. Даже кошки догадывались.

– Просто будет немного жечь, – говорил я, подходя ближе и присаживаясь перед Катей на корточки. – Я бы на твоем месте не дергался и смотрел перед собой. Если что-то пойдет не так, гарантирую адские боли. Раствор должен попасть аккурат в центр. Слышишь меня?

Легонько похлопал ее по влажным от слез щекам. Моя мама никогда так нежно не била.

Я осторожно приблизил тонкую иглу к ее левому глазу. Самый важный момент. Задержал дыхание. Катя попыталась отвернуться. Скотч натянулся. Свободной рукой я крепко схватил девушку за подбородок.

Игла вошла в зрачок примерно наполовину. Я надавил на клапан. Катя выгнулась и начала мычать – мучительно долго, беспрерывно, до истощения.

Я пошел за вторым шприцем.

Через девять минут можно будет воспользоваться медицинскими щипцами и чайной ложкой.


На следующее утро я дописал отчет. Пал Палычу необязательно знать подробности. Он не очень-то вникал в мои отношения с клиентами страховой компании. Важно, что я делал свою работу и делал ее хорошо. Но я знал, что Пал Палыч обожает читать отчеты. Поэтому добавлял что-нибудь от себя, из фантазий и предрассудков.

Нас было шестеро таких. Внештатные сотрудники: консультанты, фрилансеры, сисадмины. Это по договорам. А на деле – люди, закрывающие неликвиды. Пал Палычу было невыгодно платить два миллиона рублей каждому, кто не успел попасть под автомобиль или удачно сломать себе ноги.

– Если бы каждый человек проживал десять лет без единой царапины, я бы умер нищим, – говорил Пал Палыч.

Клиентов было много, каждый платил страховые взносы и стремился к той самой заветной мечте. Часть из них (процентов двадцать пять) не справлялись с задачей и оформляли страховые случаи. Другая часть (чуть больше тридцати процентов) переставала платить или по каким-то иным соображениям выбывала из гонки. Оставалась третья часть, последние сорок пять процентов. Они держались до победного. Когда подходил срок, приходилось им платить. И вот тут возникал деликатный момент: платить всем Пал Палыч не хотел.

В начале каждого финансового года мы собирались в его кабинете и составляли план по клиентам. «Счастливчики» были на мне – те, у кого подходил срок. Потом еще были «спринтеры» – их устраняли на пятом году страховки – и «неудачники», те, кому просто не повезло оказаться на кончике карандаша Пал Палыча. Все они должны были исчезнуть, согласно годовому плану, и превратиться в еще одну строчку еженедельного отчета.

Это сохраняло баланс компании и приносило каждому из нас неплохой доход.

Каждый отчет я составлял с невероятным удовольствием. Это вам не тыкать по кнопкам, придумывая отговорки или щедро рассыпая по тексту канцеляризмы. Тут надо знать, о чем пишешь. Хотя история с глазами оставалась за кадром, радужные оболочки с их бледным сияньем и капельками души стояли перед моим внутренним взором.

Катины глаза я тоже хорошо помнил. Даже когда поставил в отчете последнюю точку.

Через большое стекло мне было отлично видно нашу приемную. Из четырех менеджеров на месте только двое. Время обеда, все дела.

Входная дверь отворилась, вошла девушка в темных очках и пуховой куртке, в брюках, коричневых сапожках. Типичный молодежный стиль. На плече – коричневая же сумка, по привычной женской моде очень большая и явно неудобная. Светлые волосы спадают на лоб, на затылке собраны в хвостик…

…Я сообразил, что пялюсь на нее во все глаза.

Катя, Катя, Катерина, мать ее.

Те же лицо, волосы, прическа. Та же походка и одежда. Сумка эта…

Девушка огляделась (я похолодел, забыв, что со стороны приемной мое стекло – всего лишь большое зеркало), направилась к одному из менеджеров. Спросила у него что-то. Менеджер беззаботно кивнул в мою сторону.

Никогда не чувствовали себя загнанным зверем?

В затылке разлилась тяжелая тупая боль. Кончики пальцев задрожали. Я крепко сжал левой рукой карандаш, поднес его ко рту, погрыз тупой конец, заканчивающийся ластиком.

Если Катя сейчас войдет, я воткну ей этот карандаш в глаз. Прямо сквозь очки. А потом убегу. Буду бежать долго-долго, пока не умру. Есть ли другой выход?

Прошедшую ночь я провел в Катиной квартире, наслаждаясь сияньем ее мертвых глаз. Я все еще искал капельки души. Вглядывался. Рассматривал.

…Катя направилась в мою сторону…

Она не могла выжить. Я лично раскидал шесть мешков для мусора по разным свалкам города. А горчичные глаза теперь лежали в моей коллекции. Я прощался с ними, когда выходил сегодня из дома.

…Шаг, еще один. Катя прошла мимо, остановилась у двери Игоря Сергеича. Постучалась, зашла внутрь…

Выдох.

Всегда имеется разумное объяснение.

Я склонился над ноутбуком. Открыл Катину папку, пробежался по файлам. Поиск – дата – просмотр – Интернет – поиск – анализ.

Вариант первый – я перепутал клиента. Убрал кого-то не того, похожего. Какую-нибудь Катину подругу. Ну, предположим, подруга заскочила в гости, держала под рукой телефон с Катиным номером, носила ее вещи, и цвет глаз у них совпадал. Звали ее, например, Вера или что-то вроде того.

Вариант второй – Катя ожила. Бывает же так, что разделанные на множество частей люди оживают. Особенно в каких-нибудь фильмах ужасов. Я ухмыльнулся.

Вариант третий – у Кати есть сестра-близнец. Такая, которая не упоминается ни в одной анкете, ни в одной записи ЗАГСа, нигде и никогда не светилась на фотографии со своей сестрой, не упоминалась в телефонных разговорах, не имеет странички в «Фейсбуке» или блога в ЖЖ.

Честно говоря, по сравнению с первыми двумя вариантами этот показался правдоподобным. Я потер виски, пытаясь задавить тугую, глухую боль.

Как-то не сходилось.

Спустя несколько минут дверь кабинета Игоря Сергеича отворилась. Катя прошла по коридору, обратно в приемную, задержалась у менеджера, что-то спросила, кивнула и вышла.

Я рванул следом. Толкнул плечом дверь, вывалился на улицу, огляделся. Коричневые сапожки выделялись на белоснежном покрывале нечищеного зимнего тротуара. Катя подошла к автомобилю – ярко-красному «Рено-Сандеро», открыла дверцу.

Вдруг в голове мелькнула мысль: я не увидел ее глаз. Эта мысль зародилась и начала жечь, словно я прислонил палец к нагревающейся конфорке да все никак не хотел его убирать.

Какого цвета ее глаза? Что скрывается за темными очками? Что-то редкое, ценное и красивое? Может быть, там будут те же самые глаза, которые я видел вчера?

Может ли такое случиться?

Я бросился к своему автомобилю, перебежал через дорогу, срезая путь, запрыгнул в салон. Все это время я не сводил взгляда с Кати. Она села в авто, завела мотор.

У меня дрожали руки. Я глубоко вздохнул, стараясь справиться с волнением.

Кем бы там она ни была – Катей, ее двойником, призраком, черт бы его побрал, – я разберусь. Мне просто надо будет заглянуть в глаза.


Вообще говоря, я не собирался убивать людей. Мне хватало кошек. Может быть, я бы вообще подавил скрытое желание разглядывать чьи-то радужки, пытаясь откопать в них сакральный смысл бытия. Не знаю. Жизнь не повернуть вспять, а исправить какие-то поступки чрезвычайно сложно.

Я точно помню тот момент, когда совершил свой самый главный поступок: однажды ночью Пал Палыч пришел за моей мамой.

Как я уже говорил, мама тоже купила страховку и исправно платила взносы почти пять лет. Она попала под категорию «спринтеров», стала строчкой в отчете, пустым окошком для комментариев, которое следовало заполнить.

 

Пал Палыч в то время еще только начинал регулировать доходы компании таким вот способом, поэтому действовал самостоятельно.

Он, конечно, бог в продаже страховки, но убивал людей скверно. Я проснулся оттого, что в зале слышались возня, сопение, грохот передвигаемой мебели. Я вышел из спальни, прошел по темному коридору, который разрезало надвое прямоугольное пятно света из комнаты, и увидел Пал Палыча. Я хорошо знал его. Мы висели с ним бок о бок на многих плакатах вдоль Невского и Обводного, на Фонтанке и даже на здании Мариинского театра.

В центре зала Пал Палыч навалился и подмял под себя мою мать. Она отчаянно колотила Пал Палыча руками и ногами. Его хватило только на то, чтобы зажать маме рот. Коленкой Пал Палыч пытался надавить ей на грудь. Кучерявые волосы его растрепались, лицо покраснело. В свободной руке он сжимал молоток с большим тупым набалдашником. Следовало ударить маму по голове – делов-то, – но Пал Палыч никак не мог с этим справиться.

И тут мама выгнулась и повернула голову в мою сторону. Кажется, она успела крикнуть. Или попросила о помощи. Я не помню точно. Я увидел ее выпученные глаза. Впервые я заметил, что у нее голубые радужки, яркие на фоне молочных белков, с какими-то крапинками и извилистыми линиями. Мне вдруг отчаянно захотелось взять эти глаза в руку. Поднести их ближе. Добавить в свою коллекцию.

Желание было столь острым, что я не удержался. Подбежал, схватил со стола вазу и ударил ею маму по голове. Ваза разлетелась на осколки. Мама сипло вздохнула и обмякла под весом Пал Палыча.

– Бейте, – сказал я спокойным голосом. – Молотком в висок, посильнее. Только глаза не трогайте.

Во взгляде Пал Палыча читался ужас. Я видел это.

Он взмахнул молотком и опустил его – хруст! – поднял и снова опустил. По полу рассыпались капельки крови. На набалдашнике повисло что-то длинное и красное.

Когда Пал Палыч закончил, он отвалился от тела, словно объевшаяся пиявка – весь в крови, большой и толстый. В тот момент он не походил ни на какого бога.

– Пацан, ты в своем уме? – спросил Пал Палыч хрипло.

Он не назвал меня «психом ненормальным», и это было великолепно.

– Она умела пороть, – произнес я. – Если вы сообразите, что сказать милиционерам, я готов спрятать тело. По рукам?..

Тело я спрятал так хорошо, что его до сих пор не нашли. На маминых глазах (вот уж каламбур так каламбур) я провел первый опыт консервации, увы, неуспешный. Глаза превратились в лохмотья через неделю.

А через месяц мне позвонил Пал Палыч. Голос у него был уже не хриплым.

– Пацан, – сказал он (я представил чашку кофе на его столе и дорогую сигару в уголке губ), – не хочешь на меня поработать?..


Я ездил за Катей по всему городу.

Она вырулила на Фонтанку, доехала до Невского, свернула в сторону Казанского собора. Припарковала машину в переулке и направилась в «Шоколадницу».

Знакомая походка, движения, грация.

Я зашел с планшета на рабочий стол офисного компьютера, вновь открыл папку с Катиными файлами. В сотый раз пробежал взглядом по анкетам, собранным материалам, по отсканированным страницам агентского соглашения десятилетней давности.

При составлении годового плана мы всегда опирались на объективные факторы. Это важно. Наличие у «счастливчика» слишком близких родственников, друзей – молодых активистов, публичный образ жизни – все это в сумме могло подарить человеку жизнь (а в лучшем случае – и деньги). Так вот, у Кати не было подруг. По крайней мере, вряд ли бы я не узнал о подруге, прописанной в Катиной квартире и оформившей доверенность на получение ее средств.

Откуда тогда взялась эта девица в темных очках?

Очки, кстати, не давали мне покоя.

Набрал по телефону номер работы Кати, дождался, когда сменится череда гудков, и чей-то женский голос спросил:

– Алло?

– Катерину можно?

– Какую?

– У вас много Катерин?

– Ни одной, – отозвался женский голос. – А вы куда звоните?

– И даже никто с таким именем не работал, ну, десять лет назад?

– Нет у нас никаких Кать, – буркнули из трубки и оборвали связь.

Я долго таращился на отчет.

Катя вернулась из «Шоколадницы», уехала с Невского, колесила по городу, непонятно, с какой целью. Я упорно следовал за ней, ощущая острое желание подрезать этот красненький, типично женский автомобиль, выскочить, содрать с Кати очки и посмотреть ей в глаза.

Через час блуждания по центру города Катя поехала по направлению к спальным микрорайонам на севере. Я сверился с навигатором. Кажется, мы ехали туда, где я прекрасно провел минувшую ночь.

Еще через двадцать минут мы действительно въехали в микрорайон, в путаницу улочек и узких дорог среди многоэтажек, возведенных здесь в девяностые.

Я срезал на повороте, проехал под аркой, въехал в знакомый уже двор. Если я не ошибаюсь, то сейчас ее автомобиль покажется справа, между двух кирпичных домов…

Так и есть.

Я вышел, неторопливо направился к нужному подъезду. Втянул голову в плечи, убрал руки в карманы. Набрал Катин номер на домофоне и стоял, вслушиваясь в протяжные гудки. Никто ведь не должен поднять трубку с той стороны, верно?

А сердце-то колотилось.

Почувствовал, как сзади подошла Катя, уловил аромат ее духов. Отодвинулся. Увидел красивые тонкие пальчики. Пискнул замок. Я потянул на себя дверь и пропустил девушку вперед.

Ну что может угрожать ей ранним вечером, когда еще солнце не закатилось за горизонт?

Дверь щелкнула, отрезая дневной свет. В старых подъездах всегда слишком много сумрака.

Я ударил Катю по затылку молотком. Подарок Пал Палыча после той первой, памятной ночи. Всегда держу под рукой на всякий пожарный.

Девушка вскрикнула, а я схватил ее за плечи, развернул, ударил сначала по носу, ощущая хруст под костяшками пальцев, потом в живот, сделал подсечку и уронил на пол.

Времени не было деликатничать.

Я схватил ее под мышками и протащил по грубому щербатому полу к грузовому лифту. Нажал кнопку девятого этажа. Ключи от квартиры у меня имелись.

Пока поднимались, присел на корточки и содрал наконец с окровавленного лица очки.

Карие глаза! Карие! Это Катя! Каким-то образом возникшая вновь!

На самом деле у нее были зеленые глаза. Болотные. Эти глаза делали лицо немного иным. Искажали его.

– Вы меня убьете? – как-то равнодушно спросила девушка, вытирая кровь тыльной стороной ладони.

Я кивнул. Лифт остановился, дверцы распахнулись.

Мне не нравилось убивать людей. Тем более если это не приносило видимой пользы. Болотные глаза невозможно будет сохранить, и это меня немного расстроило.

Я взмахнул молотком и оборвал зародившийся тонкий вскрик.

Когда выходил из подъезда спустя сорок минут, какая-то мысль продолжала сверлить мозг. Кажется, я что-то упускал. Вот только не мог понять, что именно.


Я вернулся в офис, набрал Игоря Сергеича по внутренней связи, но тот не отозвался.

Тогда я открыл отчет, дополнил и расширил комментарии. Заварил кофе. Прошелся по кабинету, разглядывая корешки папок, проверяя наличие бумаги в принтере, поглядывая на приемную сквозь стекло.

Взял ноутбук, свалился с ним на диван в углу кабинета, задрав ноги на мягкую спинку. Снова порылся в Интернете, пытаясь отыскать информацию в открытых источниках.

Мысли копошились как муравьи. Проклятые безумные мыслишки.

Две девушки с разными глазами. Одна квартира. Одна походка. Одни и те же запахи, изгибы тела, грудь, цвет лака. Я знал, о чем говорю. Я видел их обеих.

Псих ненормальный. Что из этого могло тебе померещиться? Может, не было вчера никакого убийства? Может быть, это всего лишь сон?..

Набрал городской номер телефона Катиного отца. Он жил где-то в Ставропольском крае. Долгие гудки с треском и шипением. Я терпеливо ждал. Щелчок.

– Да?

– Петр Евгеньевич?

– Вы ошиблись.

Трубку положили.

Я набрал снова. Во второй раз попал туда же, то есть ошибся. Никакой Петр Евгеньевич, пятидесятишестилетний Катин отец, сварщик, разведен, по данному номеру не значился.

Едва дождался окончания работы. Заехал домой, прихватить инструменты. Долго стоял в темноте коридора, не решаясь войти в квартиру. Мне вдруг стало казаться, что в этой зимней черноте может скрываться странная девушка, глаза которой я успел вырезать уже дважды.