3 książki za 35 oszczędź od 50%
Za darmo

Жадный мужик

Tekst
Oznacz jako przeczytane
Жадный мужик
Жадный мужик
Audiobook
Czyta Юлия Рыбенцева
6,65 
Zsynchronizowane z tekstem
Szczegóły
Czcionka:Mniejsze АаWiększe Aa

– Ослаб ты, Ермил Иванов, – говорит на себя, – обмяк.

И думает: дай-ко я старину вспомяну. Выбрал час, пошел к себе в сад, взял косу у садовника, попытался косить. Упыхался – и ряда не прошел, бросил.

– Нет, – говорит, – не купецкое это дело. – А сам подошел к забору, глядит в щелку – не смотрит ли кто.

XV

Спит, ест Ермил, – поест, опять ляжет спать. Проснется – не знает, куда девать себя. Скучает. Только об одном и думает, чем бы забавить себя.

И пустился в дурные дела. Забыл закон, забыл, что дети уж не маленькие, – Анфису бьет, вожжается с чужими женами. Начал вином зашибаться.

А тем временем случилось вот что: помер у одной бедной вдовы сын от горловой болезни, и она по великой своей бедности понесла продавать его одежду. Любила вдова своего мальчика, обряжала из последних и справила перед тем, как ему помереть, куртышку плисовую и плисовые порточки. Увидал Ермил вдову, раззарился на одежу. «Сем-ка, – думает, – я Ваську своего обряжу». Позвал ее, пощупал плис, видит – добротный товар, совсем еще новый. Однако не показал виду, что льстится на одежу.

– Сколько, – говорит, – тебе за рухлядь-то за эту?

– Какая же рухлядь, Ермил Иваныч? Одежа новая. Только исправила, как помереть ему сердечному. Одного плиса на четыре рубля погнала. Если бы не нужда, и не думала бы продавать. Нужда-то моя горькая.

– Рассказывай. Разве по нужде справляют такую одежу? Небось бы и в посконной походил твой малый. Всякая голь транжирит деньги, а там и пойдет канючить по добрым людям. Ну, да что с тобой толковать, – хошь полтинник – бери, не хошь – пробирайся. Мне с тобой толковать некогда.

Подумала-подумала вдова: ходит она с одеждой с самого утра, придет домой, и поесть нечего; утерла слезы, отдала Ермилу одежу. Бросил ей Ермил полтинник, позвал Ваську, велел вздеть куртышку.

Не прошло недели, заболел Васька горлом – помер.

XVI

Остался у Ермила один сын Ванька. Отдал он его в ученье – не пошло впрок ученье малому. Мать пьяная, отец – худыми делами занимается; смотрел-смотрел малый – вот, думает, буду неволить себя! Денег у отца много, небось и без ученья проживу, отец малограмотный и то капитал нажил, а мне на готовом и вовсе нечего неволиться, на мой век хватит. Подрос малый, подобрал себе друзей, приметил место, где отец деньги хоронит – таскает по мелочи на баловство себе. Видит Ермил – балуется малый, шляется по трактирам, заводит скандалы, взял потрепал его за виски. Озлился Ванька – еще пуще загулял.

Раз сидит Ермил в трактире. Стали купцы ведомости читать, и читают: лопнул тот банк, в котором Ермиловы деньги были вложены: запутался главный воротила в делах, размотал чужие деньги. Услыхал Ермил – не поверил купцам, взял в руки ведомости, посмотрел – позеленел весь с испуга. Сел на чугунку и поехал в тот город, где был банк. Справился, потолкался к тому, к другому – воротила в остроге сидит, подручные его разбежались, денег нет. Заскрипел Ермил зубами. Пришел на постоялый двор, схватился за виски, хлопнулся оземь, заревел в голос. Воротился домой, как пьяный шатается.

Дома – сын балованный, жена ополоумела от водки, и потужить Ермилу не с кем. Поплелся он в ряды, видит – богатые купцы сторонятся, другим и вовсе не до него: у самих пропали денежки за банком. Горько стало Ермилу.

– Дай, – говорит, – пойду к купцу Склядневу; был я в силе – купец Скляднев первый мне друг был.

Подходит, видит, сидит купец Скляднев за воротами, выставил брюхо – греет на солнышке. Приметил Ермила, хотел в горнице скрыться, да не успел. Подошел Ермил, снял шапку, поклонился купцу Склядневу. Тот еле до козырька дотронулся.

– Вот, Фалалей Иваныч, – говорит Ермил, – беда стряслась. Посоветоваться к тебе пришел.

Почесал брюхо купец Скляднев, зевнул.

– Мне бы теперь недосуг толковать-то с тобой, – говорит, а сам думает: не попросил бы денег взаймы.

Обидны показались Ермилу эти слова, да нечего делать, – стерпел.

– Как мне быть? Что мне, – говорит, – делать?

– Делай, что дураки делают. Дуракам закон не писан. Не льстился бы на большой процент – не плакали бы твои денежки. Жаден ты больно.

– От барыша-то и ты, Фалалей Иваныч, не откажешься. И в тебе жадности-то довольно.

– Прямой ты дурак и вышел! Я-то вот какой ни на есть, да богат, а ты – голь перекатная выходишь. Я, какие были лишние деньги, в казенный банк вложил: хоть меньше барыша, да тверже. А ты польстился, – вот и плачься теперь на свою глупость.

– Научи, что мне делать-то? Присоветуй.

– А уж это ты смекай. Голова всякому дадена.

Помолчал, помолчал Ермил, поднялся и говорит:

– Ну, видно, прощай, Фалалей Иваныч; не чаял я от тебя таких слов!

– Не взыщи. Чем богаты, тем и рады.

Понурился Ермил, побрел домой. Выскочили собаки купца Скляднева – принялись брехать на Ермила. Купец Скляднев и собак не отогнал.

XVII

Ходит-ходит Ермил по горницам, думает-думает. Ляжет спать – не дается ему сон. Ночи долгие, подушка под головой горячая – никак не найдет себе покоя. Лежит под боком Анфиса, свистит носом, и горя ей мало. Ванька чуть дождется ночи, перелезет через забор, поминай его как звали. Пусто в горницах. Перед божницей лампада светится, смотрит Спасов лик с образа.

И представляется Ермилу – смотрит Спас к нему в душу. Обернется Ермил к стенке лицом, натащит на себя одеяло, лежит, молчит. Нет ему сна. «Эх, – думает, – потужить мне не с кем». И вспомнил, как живал в мужиках. Случится с кем беда – не отступаются мужики, не сторонятся, как от чумного; работой иной не подсобит – на словах пожалеет: все легче станет на душе от доброго слова. Недаром молвится: на миру и смерть красна. «Эх, – думает Ермил, – худые люди в городах живут: богат ты – почет тебе всякий, обеднял – и вниманья своего не обращают на человека. Видно, не попусту сказано в городской песне: все друзья-приятели до черного лишь дня. Нет в городе правды». Да вспомнил, как жил, как народ обижал, как брата Ивана опечалил, – и того скучнее ему сделается. Разденет одеяло, посмотрит – в горницах пусто, перед божницей лампада светится, и глядит на него Христос строго, пасмурно. Сядет Ермил на кровать, схватится за виски, обливается горькими слезами.

Худо одно не ходит. Пока Ермил о пропаже своей убивался, пока раскладывал в мыслях, как бы ему из беды извернуться, да обдумывал свою жизнь – расшиб паралич Анфису. Сидел Ермил в саду, прибежали, сказали ему. Схватился он с места, побежал в горницы, увидал Анфису – весь затрясся. Не Анфисы ему стало жалко – вспомнил он, как хозяина своего удавил. Точь-в-точь Анфиса такая с виду. Запрокинулась навзничь, глаза кровью налились, жилы вспухли, щеки синие, рот перекосился. Обомлел Ермил, сел к сторонке и подняться не может: ноги подламываются.

Схоронили Анфису, остался Ермил с сыном Ванькой.

Продал дом, переехал на квартиру. Попытался торговлю завести, ссыпал вагон ржи у мужиков. Видит – трудно ему, ослаб, отвык от дела. Посмотрел на Ваньку – плохой ему помощник. Да и мысли не дают покоя. Взял, продал ссыпанную рожь, собрал деньги, схоронил в сундуке. «Много, – думает, – греха нажито на веку, буду проживать помаленьку, буду спасаться».

Ходит Ермил к обедне, ходит к заутрене, ходит к вечерне, все колени себе намозолил от поклонов. Начал поститься, по одной просвирке на день есть, – чай да просвирку, только и пищи принимает.

Раз лежит он в постели – в горнице пусто, перед божницей лампадка светит, и грызет его тоска. Представляется ему – едут они с хозяином дорогой: поле белое, небо белое, по сторонам вешки понатыканы, подреза визжат. Не может лежать Ермил, сел на кровать – разрывается в нем сердце. И взмолился он богу: «Господи, – говорит, – сколько я поклонов отбил, сколько денег по церквам раздал, сколько свечей поставил, сколько обеден отстоял! Отпусти ты мои грехи! Пошли мне сон спокойный!» Стал перед образом, начал поклоны класть. Положил поклоны, измаялся, прилег на кровать, задремал.

И слышит сквозь сон – зашуршало подле головы. Хотел глаза продрать, мигнул, опять задремал. И слышит сквозь сон – звякнуло, хлопнуло в горнице, затихло… Хотел проглянуть, одолела дрема, опять заснул. И вдруг слышит – крадется чья-то рука. Вскинулся Ермил, глянул: стоит перед ним Ванька в одних чулках, руку под подушку засунул. Содрогнулся Ермил.

– Что ты, – говорит, – пес, затеял?

Шарахнулся Ванька из горницы, скрылся. Вскочил Ермил с постели, сунулся под подушку, лежат ключи от сундука.

Вздул свет, отомкнул сундук, взглянул – так и ахнул. Денег нет, одна только завертка валяется.

Хотел Ермил бежать – ноги не слушают; хотел кричать – глотку перехватило, голосу нет. Так босой и просидел подле сундука вплоть до зари.

Наутро поглядели люди на Ермила – был мужик черный как жук, а теперь поседел, и узнать нельзя. В одну ночь стал седой.

Ваньки из города сбежал, а маленько спустя дошли до Ермила слухи – словили Ваньку на худых делах, сослали в Сибирь.

Помолился Ермил к богу: «Господи! Пошли ты смерть по мою душу!»

Не послал ему бог смерти.